Исповедь запойного

Исповедь запойного
сказ-шутка

Он когда мне на ухо дышит,
веришь – нет, я его ненавижу.
Даже если не слышу, не вижу,
всё равно, до слезы ненавижу.
Он на плечи залазит без спросу,
и чего-то там ищет на маковке…?
А потом, больно щёлкнет по носу,
и при этом, вороною каркает.
Я его, и ботинком, и палкою…,
только шустрый он, разве заденешь?
И вообще… мне ведь всё-таки жалко.
Свой, родной… ну, куда его денешь?
Нет, игрун он конечно занятный.
Как начнёт по стене выкаблучивать.
Где он силы берёт…, непонятно?
Он ведь как-то и гада ползучего
мне к ногам приволок поиграться.
Думал видно, испуг мой проверить?
Я и глаз не повел, чтоб пугаться.
Только больно упал возле двери.
Друг приходит (мы вместе за партами…),
только он ведь его и не видит.
Может всё потому, что с азартами
лечит тело от этих… хламидий?!
А недавно проперся с корытом
дальний родственник этого самого…
Нет, такой же, с рогами, копытом,
и бородка, ну, в точь… как Усама.
Да, вот тут кто-то брякнул — зелёные…
Ошибаетесь…, мой фиолетовый.
То оранжевый, в смысле, паслёновый,
то вдруг белый, как тапки балетные.
Коль по правде… мне грех обижаться.
Пить не пьют, да и гадят не очень….
Спать не спят, но на отдых ложатся,
и клопов извёли, между прочим.
Одного лишь теперь я пугаюсь.
Тут намедни из их разговора,
где совсем безобидно ругаясь,
тот, что мой, говорил: очень скоро
понаедут их братья и сёстры.
И теперь в моём бедном сознании
знак вопросом стоит очень остро:
за какие грехи наказание…?
Ну, да ладно, чего кочевряжится.
Раз уж едут, куда теперь деться.
Может всё утрясётся, уляжется,
когда руки связав полотенцем,
повезут меня снова в лечебницу.
Я ведь там из желанных гостей:
не кричу и не писаю в хлебницы,
крикнут: «Спать!», и я тут же в постель.
Хоть чуть-чуть отосплюсь да отъемся.
Док пропишет укольчик с таблетками.
Это ж — только погрязшие в ереси
называют лечебницы «клетками».
Только вот беспокойство имею….
Вдруг вернусь, а его уже нету?
Как представлю… от грусти синею,
иль как он, становлюсь фиолетовым.
Если вправду ушёл — чем утешу
распрекрасную душу свою?
Разве… совесть на гвоздик повешу,
и по новой надолго запью.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 89. Ежедневно 1 )

Революция идёт…

877014_66
сказ-шутка

-Кум, ты дома? Просыпайся, выходи скорей во двор!
Потеплее одевайся, долгим будет разговор!

-Кто там шастает средь ночи, пьяным голосом вопит?
Людям голову морочит? Ба, да это куме, вы…
Что случилось кум, скажите? Может, где потоп иль пал?
Ради Бога, не томите, может, вор на вас напал…?
Читать далее

(Визитов на страницу 29. Ежедневно 1 )

Революция идёт…

877014_66
сказ-шутка

-Кум, ты дома? Просыпайся, выходи скорей во двор!
Потеплее одевайся. Долгим будет разговор!

-Кто там шастает средь ночи? Пьяным голосом вопит?
Людям голову морочит? Ба, да это куме, вы…
Что случилось кум, скажите? Может, где потоп иль пал?
Ради Бога, не томите, может, вор на вас напал…?
Может в доме без пригляду самогонка извелась?
Или жинка, с тем треклятым, вон из хаты подалась?

-Хватит, куме тараторить, не базар здесь иль шинок.
Нам сейчас не время спорить, да с обид не будет прок.
Дело здесь гораздо горше, — кум слегка прищурил глаз,
лоб для важности наморщил: – Революция у нас….

-Вот те раз! А кто ж такая, та, что ты сейчас назвал?
Из какого она края и зачем ее ты звал…?

-То, что кум, вы дурень полный, знал я раньше и без вас.
Но не надо ж так упорно ставить это на показ.
Революция, она ведь и не девка вовсе, нет.
Осторожней, куме, наледь, не сломай себе хребет….
Революцией зовется смена власти, проще – бунт.
Не зарок, что кровь прольется, да войска возьмут во фрунт.
Так что, смеху в этом мало, может, нет его совсем.
Мы сейчас прямой дорогой, поспешим на сход ко всем.

-Куме глянь! Уже светает. Может толку нет спешить?
Там, видать, без нас хватает тех, кто сможет все решить.
Поутру, оно ж сподручней разобраться, где и как.
А средь темени слепучей — где чужой, а где земляк…?

Вот за что люблю вас кум, то за ваш короткий ум.
Нешто трудно вам помыслить, что ведь никакого смысла,
поутру уже не станет, нам толочься на майдане.
Нет уж…, нынче след сходить, чтоб чего не пропустить.

Долго ль, коротко шагали. Где возможно, там срезали
по прямой, но подустали. Ведь не близкие-то дали.
Наконец пришли на свет. А на сходе места нет.
Места яблоку скакать вам вовеки, не сыскать.
Но, мужик наш не проруха, и не древняя старуха.
Где локтем, а где и словом…. В общем, встали на основу.
Огляделись не спеша, да застыли чуть дыша.
Надо ж слушать, что гутарят да о чем с трибуны шпарят.

На трибуне в ряд стоят стайка крепеньких ребят.
Дядька в галстуке да с фиксой. Справа поп да молодица.
Слева, тоже нет пустот — всякий топчется народ.
Чередой идут вперед, а в ответ, толпа ревет.
К микрофону на железке наклоняются чуть резко,
и давай себе орать. А о чем — не разобрать.
Долго речи говорились. Обещаний реки лились.
Как могли, так изгалялись. Уверяли, даже клялись.
Городили огороды про любовну страсть к народу.
Только братья во Христе, те, что ближние, и те
кто не смог поближе встать, стали быстро замерзать.
Ведь не майским днем-то дело, мерзнет и душа и тело.
И встает ребром вопрос, кто чего с собой принес?
Хоть подбит жупан и ватой, для сугрева – маловато.
Нужен действенный подход. Не скакать же взад-вперед.
Значит, «для согреву» только, нужно, хоть по сотке горькой,
чтобы враз не околеть, да свободы лик узреть.
Что ты мыслишь. Без подсказки, ну, как будто бы из сказки,
появились молодцы, побросав свои ларцы.
Замелькали средь народу. Льют в стаканы, но не воду,
денег вовсе не берут, даже повторить дают.
Дух сивушный заструился, по телам теплом разлился.
Сразу стало веселей, хоть морозец злей да злей.
Но, коль будут наливать, на мороз тот всем плевать.
Видно ль дело — на халяву, да не смертную отраву,
а чистейший самогон. Право, в бунтах есть резон.

Разом все притихли вдруг, даже на плетне петух.
Наши уши навострили, головами закрутили.
Кум, от страха сам не свой, аж вспотел под бородой.
Кто еще там? Что за хлыщ, появился будто прыщ?
На дощатые полати, (хорошо, хоть не на паперть),
поднимается мужик. А народец тут же в крик.
Да в какой…! На дальнем логе, вмиг вскочил медведь в берлоге,
тот, что третью зиму спал, да под выстрел не вставал.
Кто ж такой? Наш кум на кума глянул. Сдуру вдруг подумал,
что ему известен тот, кто взошел на «эшафот».
Но и кум плечами водит, лишь незнание разводит.
Видно, не такой уж дока тот и сам, да мало прока
от него подмоги ждать. Нужно самому смекать…

А толпа все кривит рот, да немыслимо орет.
Только странный звук выходит. Будто поутру выводят,
к желобам курей, да скот: юко-ко, да юко-ко…?
Знамо, надоть откормить, чтоб потом на мясо бить.

Не решился кум спросить. Да и не с кем говорить.
Все орут в таком запале…, знать, чтоб им и после дали
по сто грамм. Кому и боле. Вот натешатся уж вволю.
Что тут скажешь, так ведется — все за водку продается.

Ну, а этот, что пришел, к микрофону подошел.
Может спьяну иль со скуки, вдруг, протягивает руки,
и кричит про чью-то власть. Мол, она не станет красть…
-Что нам власть в чужой стране, сами по уши в …не!
Пусть расскажет, что у нас будет завтра, в сей же час!
Кум сперва и не заметил, что он вслух про все отметил.
И какой-то дядя сразу, (видно, слышал все, зараза),
кума взял под локоток и в сторонку поволок.

-Кто такой? – А голос скверный, отмечает кум. Наверно,
для таких чуть, что о власти, учинить допрос с пристрастьем,
дел привычных оборот. Не клади им пальца в рот.
Но, и кум не из вчерашних. Не смотри, что сказок страшных
он боится и теперь. Коли что, он тверд, поверь.
-Я-то свой. А кто вот ты, тут расплывчаты черты?
И пошто ты, мил дружок, взял меня под локоток?
Кто ж тебе позволил, блядь, до народу приставать?
Я сейчас лишь — кликну кума. Он — своих дядьев. Без шума
мы тебя пристроим вмиг. И без всяких там интриг.
И пока я не созрел. До краев не озверел.
Топай быстренько в сторонку. Вон, к той миленькой девчонке.
Стой тихонько, не шали. Но и помни в той дали,
что сказал тебе сейчас…. Тот в ответ: Вот это класс!
Дед, ты в доску свой, я внял. И считай, тебя понЯл.
С сих мгновений и на век, ты – надежный человек.
Для тебя работа есть. Объясняю прямо здесь.
Вот, держи…, – в карманах ищет, и в руке, ну точно, тыщи
толстой пачкою рябят. Сотен новых целый ряд.
— Дело плевое: подходишь, средь толпы тихонько бродишь,
смотришь, кто чего кричит. Что другому говорит.
Коли свой – слюнявишь сотку. Пусть орет себе в охотку.
Коль чужой…, держи мобильный. Звук сигнала очень сильный.
Сообщаешь в тот же миг, где изменщика настиг.
Ну, а дальше, дело споро. Мы у власти станем скоро,
и отвяжемся на суках, кто посмел крутить нам руки.
А своих, всех как один, мы в обиду не дадим.
Все! Держи. Мне срок поспеть, в дальнем месте посмотреть.
Этот сектор нынче твой. Ну, смелей врезайся в бой.
Здесь решается, дедуля: кто — в крестах, кому и пуля.
Кум и крякнуть-то не сдюжил, а мужик уже утюжил,
дальний край орущих орд. Шел прямехонько на норд,
раз, назад не посмотрев. Кум стоит оторопев.
И совсем уж не без страха, зрит на деньги, как на плаху.
Видно ль дело. Ни с того, навалился на него
столь невиданный пассаж. Может это все – мираж?
Кто б щипнул за мягко место. Или в морду, будто в тесто,
раз бы съездил от души. Чтоб пропало все, пиши….
Ладно б дело, порученье. В нем не много удивленья.
Но ведь деньги…. Как тут быть? Тут не можно, лишь забыть.
Это ж чьи-то. Хоть чужие, потом-кровью наживные.
Тыща пенсий, если взять да в селе своем раздать.
Ну, а если все ж без спеха, здесь раздать? Уж где б потехой,
то-то стало б и без водки. Старый дед, и дарит сотки.
Виноградной гроздью мысли в голове у кума виснут.
Не идет к нему решенье. Больно сложно уравненье.

Уводя от грустных дум, из толпы выходит кум.
Рядом стал, не молвив слова. То движение не ново.
Помолчал, и молвил тихо: – Как же эти шельмы лихо
обещают дружно рай. Хоть напейся, хоть рыдай…
Только мне сдается, кум, враки все про этот шум.
Я в толпе тут потолкался. Мне один мужик попался.
Мы, сначала за знакомство, без обид и вероломства
пригубили по сто грамм. А потом, про этот гам,
он мне тихо, но толково, молвил истинное слово.
В двух словах не объяснить. Да и громко говорить
не резон. Коль кто услышит. Здесь по-разному все дышат.
На манер раскраски той — рыже-бело-голубой.
Как в индейских племенах, морды красят в пух и прах.
Правда, рыжие каманчи, цвет свой кличут померанчем.
Но, не суть. Сошлись на страх, здесь бедняк и олигарх.
Олигархом, чтоб ты понял, называются не кони.
То…, такая особь есть. Сколь не дашь, все станет есть.
Будет жрать, рыгать, давиться…, даже здохнуть согласиться,
только, чтобы не делиться, и не дать другим кормиться.
То теперь народ мурыжит на трибуне, главный рыжий.
Ихний, так сказать, отец. К слову — юркий молодец.
Мне мужик поведал весть, что у них и мамка есть.
Невысока молодица. На главе венком косица.
Ум сметлив, что у лисицы. Молвят, метит, мол, в царицы.
В общем, вся вот эта бражка — той занятности шарашка.
И решил вот этот сброд, под себя подмять народ.
Мол, при них все станет краше. Татей всех мол, на парашу.
Олигархам – по мордасам. Нам с тобой – калач да квасу.
Правда…, вот когда случится обещаний небылица,
сказ про то весьма расплывчат. Хоть рассказчик и улыбчив,
да кричит с надрывом, с жаром, будто дети на пожаре…
Куме, что вы все молчите, и в ответ не говорите?
Может в тот короткий час, что я был вдали от вас,
с вами приключился шок — сперли деньги иль мешок,
тот, в котором хлеб да сало? Вот, беды недоставало….

Кум сморгнул, вздохнул устало. Не услышал он про сало.
Как отвлечься от видений? Пальцы жгут чужие деньги.
Рассупонивши доху, куму, все как на духу:
и про деньги, и про дело, то, в которое умело
так завлек его мужик, рассказал, как смог, и сник.
Но, как будто полегчало. Ведь не скрыл же. Хоть не мало
искушений претерпел. Бес в душе вовсю вертел…

Кум, на диво, не молчал. Знать, язык не из мочал.
Глянул медленно по кругу…. А над головами вьюга
разыгралась — не унять. Ну, вертеп. Ни дать, ни взять….
— Слушай, кум, чего скажу. Может, дело подскажу.
Но, решать — тебе придется. Видно, все к тому ведется
и нежданно так случилось, что для нас уже случилась
революции потуга. Ни без помощи и друга,
что тебе деньжат-то дал. Видно, к нам его послал
этот самый главный рыжий. А сейчас, смекаю, лыжи
нужно мазать нам отсель. Благо, на дворе метель.
А чего там станет после, пусть шаман метает кости,
да гадает на отварах. Нам теперь заботы мало.
Мы свой пай отвоевали. Хоть по правде, мало дали.
Нам еще б по пару свинок, да зерна мешков в овины
штук по …надцать. Это дело. Мы тогда могли бы смело,
при любых-то барах жить, и в достатках не тужить.
В остальном же, полагаю, наша, куме хата — с краю.
Мы свое отдали честно. И ответственное место
в повестях и сказках дальних, о сегодняшних баталиях
отведут для нас с тобой…. Куме, ты куда, постой!

Но, уже скрипел снежок, что попал под сапожок.
Шел наш кум не разбирая, средь орущих пробираясь.
Прочь от рыжих, синих сих, от седых да голубых.
И от кума, кстати, тоже. Вот ведь пакостною рожей
оказался этот ферт. Разве сыщешь хуже…, нет.
Это ж нужно, столько лет и не знать простой секрет:
что для кума все едино (вот уж, жирная скотина).
Мыслит только о едином: лишь бы в нужную годину
надкусить, ну, хоть чуток, чей-то сладкий пирожок…
Ладно. С этим разобрались. Лишь одно теперь осталось:
что решить с проклятым грузом? Вот нашел себе обузу.
Век бы с кумом не встречаться, иль, хотя б не откликаться
в час, когда пришел он в дом. Мол, ступай, придешь потом.

Из окружности майдана, выбирался кум не прямо.
Шел, петляя по задворкам. Где-то в яму, где на горку.
И в одной из темных улиц, весь от холода сутулясь,
вдруг, на встречу из ворот, выбегает черный кот.
Посмотрел на кума глазом, да с размаху — оземь сразу,
брякнувши хвоста концом…, обернулся молодцом.
Кум, узрев такое дело, глянул кругом обалдело,
низ кожуха подхватил, да что силы, припустил….
Громким стуком по асфальту, каблуки, писклявым альтом
отдают на всю округу, перекрикивая вьюгу.
Но совсем не тут-то было, чтоб нечистая то сила
с миром кума отпустила, да еще б благословила.
Только кум за поворот, глянь на паперть — снова кот.
И опять хвостом виляя, кума в страхи повергает.

-Сгинь, нечистый! — Кум креститься, впопыхах плевать, молится,
начинает, весь потея. Что за глупая затея —
приставать в ночное время? Страхов и волнений бремя,
всякой нечисти на радость, бродит по душе куражась.
Главно дело, сей злодей не боится и людей.
Скопищ без конца орущих, то ругающих, то пьющих,
в недалекости стоящих, роем диких пчел гудящих.

-Поостынь чуток, старик. Кум икнул, и сразу сник.
-Эк, тебя трясет сердешный, не мешало б внутрь спешно,
гранчака. И чтоб под край…. Кум опять икнул: – Давай.
Кот, что снова обратился в мужичонку, весь залился
зубоскальством до ушей, тянет к куму руку: – Пей!
Кум на выдохе со страха (под дохою вся рубаха
уж промокла, хоть крути), пошептал да начал пить.
Ни слезинки оковитой к бороде его небритой
ни упало, ни стекло. Но, от сердца отлегло.
Очень сильно полегчало. Знамо, выпито ж немало.
С перерывами на час, сей уж будет – пятый раз.
Это, если счеты весть с той поры, как кум наш здесь,
у майдана все толчется, и за что-то там дерется.
Скорым сроком душу греет, зелье. Вот уж не потеет
наш герой. И страх, зараза, весь пропал куда-то сразу.
Кум глядит из-под руки, да хватает за грудки
дядьку, что ему налил. Что досель котом-то был.

-Ну-ка, оборотень драный…, отвечай-ка без изъяну:
ты почто здесь тенью бродишь, на плетень ее наводишь?
Говори все без утайки. Станешь врать, тебе я гайки
заверну под самый край. Ну, чертяка, отвечай…!

-Экий, дядя, стал ты смелый, как глаза осоловели.
Разошелся в темноте, будто чайник на плите.
Ты же сам ведь молвил вроде, сказ про чертово отродье.
Да плевал через плечо. Что ж опять: зачем, почем…?
Хорошо, скажу по правде. Только верь, не страху ради,
что меня стращаешь ты, про какие-то болты.
Для начала – расскажу, да наглядно покажу,
результат моих дерзаний. Всё, без всяких притязаний
на изящество да вкус. Коль не лень – мотай на ус.
Значит так! Вот эту бучу — я творил. Иных не мучил
соучастьем иль подмогой. Хоть просящих было много,
порезвиться в наблюденье тупости людского рвенья.
Да узреть, как тьмы народу разыграют, что колоду
карт крапленых в свет и тени, и поставят на колени.
Это я лишь для сравнений, молвил скоро про колени.
Кой-то век уж миновал, но никто с них не вставал.
Да зачем, скажи на милость, мне б подмога пригодилась,
коль для должного кострища, искры хватит, а не тыщи.
Искра та, проста, знакома, вон…, что значимость у лома,
что пристроен бить, ломать. Можно с криком: «Душу, мать…!»
Только крикни: «Ловим вора!», и готова гончих свора.
Позабыв о том, что люди, что в сусеках хрен на блюде,
уж горят и жаждут Линча. А несутся…. Где — Горинче
их попробовать догнать, в жажде крайнего поймать.
Это я тебе, дружище, рассказал про толковище
что сейчас по кругу вьется. В прессе — нацией зовется.
Что касается компашки, что с трибун ручонкой машет,
в них проблемы никакой. Дай им правильный настрой.
Подскажи, сыграй на низком: не длиннее, чья пиписка,
а обиды, оскорбленья. Где обман, где уверенья.
Подкрепи все нужным словом…, оппозиция готова.
В чем еще с настроем просто. Ведь страна, что дальний остров,
где содержат тайно клады. Ключ к которым, только «влада».
Чтоб домыслить смог скорей — место средь иных царей.
Власть — целитель душ убогих, заблудивших по дороге.

Весь тот час, что черт глаголет, кум молчит, да глаз не сводит
с вертопраха не мигая. Взором долгим изучая
все движенья чужеродца. А запал, что свет в оконце,
гаснет, в сумрак улетает, и как лед под солнцем тает
страсть сомнений и надежды, что — брехня, как мыслил прежде,
в том, что бесы только в сказках тащат деток из колясок.
Мол, взаправду — ни один, на земле не господин.
Тяжкой ношей смысл ложится. Аж кольнуло в пояснице
да заныло под лопаткой. Дать бы черту по сопатке.
Только разве что решится, коль с нечистым станешь биться.

-Что же, Бог? Ведь он-то зрит, что тот рыжий здесь творит.
Аль ему уж нету дела, что теперь для всех приспела
та минутка, тот предел…? Как же он не углядел,
что бесовский беспредел, целым миром овладел?

Усмехнулся бес лукаво. Глянул влево, глянул вправо.
Почесал свою промежность. Поглядел в небес безбрежность.
Бросил под ноги бутылку. Треснул кума по затылку.
К уху кума рот прижал, и с надрывом зашептал:
-Наконец-то, сучьи дети…. Значит, есть и Он на свете?
Знать, нисколько не забыли о Его могучей силе?
Все вы помнили, всегда: и когда текла вода
в реках вспять повороченных, и в военных эшелонах,
и при краже, при навете, при охотничьем дуплете,
при притворстве и обмане, и теперь вон — на майдане.
Среди всех бескрайних бедствий, в странах ближнего соседства,
все вы помнили и… лгали. Ведь давным-давно продали
Веру в то, что Он — страдает, горьки слезы проливает.
Сердцем мается в томленье, видя, как его творенья
губят, жгут, зорят друг дружку. Слабых, будто бы подушку
бьют под дых, ломают кости. Будто чьи-то злые гости
по земле идут и рушат — дом, в который отдал душу
их Отец. А, впрочем – хватит! Как сказал твой кум про хату?
С краю, вроде как она…. Значит, с неба не видна?
Об одном скажу — все это, чистой масти оперетта.
Я, великий режиссер. У меня дурак да вор,
роль радетелей играют. И гляди, ведь доверяют,
те, что нацией назвались. Не ушли, не разбежались.
Мерзнут, ждут, еще надеясь, в отдаленье водкой греясь.
А скажи, что все им врут, что прямым путем ведут
их к разрухе да раздору — вмиг побьют да опозорят.
Как однажды в дальних странах, граф сказал какой-то странный:
«Все достанут из карманов. Жаждет быть народ, обманут.
Потому как — при неверье, заперты в познанье двери.
Чем набить сундук порожний…, лишь обманами да ложью»

Помолчал чуть-чуть рогатый, стоя у гранитных статуй.
Мыслил будто о далеком, повернувшись к куму боком.
Повертел в руке лоскут — светло-рыжий узкий жгут,
усмехнулся, сплюнул лихо, да побрел к майдану тихо.
Лишь пройдя короткий путь, обернулся, чтоб взглянуть.

Кум стоял — трезвей дитяти, спящего в пуху кровати.
Зычный гул пустого таза только слышанных рассказов,
отдавался в каждой мысли, что проклятием повисли,
разметав идеализм, тот, с которым прожил жизнь.

Из короткой дали бес, шлет ему прощальный жест.
И слегка скривив гримасу, будто вместо водки квасу
пригубил не разобрав, крикнул, воздух в грудь набрав:
-Не журись! Уже ведь скоро ты отправишься за гору.
В край, откуда нет возврата. Где совсем другая хата,
Ждет. А может быть и я — в новых формах бытия
появлюсь в тот край безвестный. Может, сыщется там место
для такого чудака, при хвосте, да при рогах…?

С кума ступор вмиг слетает. Даже привкус водки тает.
Вот свободен уж язык, кум срывается на крик:
-Нет уж, чертов сын, не мысли! Там, на входе с коромыслом,
встану я на страже врат. Знай, отель пойдешь назад.
Там тебе не станет мест. На защите встанет крест….
А скорей, не крест, но Девы, царства Бога королевы.
Ты их знаешь, помним мы, хоть теперь живем средь тьмы.
Вера, там не будет новью и с Надеждой и Любовью,
да со мной, пеньком трухлявым, там себе не жди халявы.

Усмехнулся черт по новой. Знать, по нраву кума слово
для него теперь случилось. Тем же мигом озарилось
за спиной бесовской стати место, где с трибун-полатей,
всё неслись, неслись посулы. Но уже сводило скулы,
и притихший гегемон, средь оранжевых знамен,
стал заметно уставать. Да и был не прочь пожрать.
Вот, на этом-то моменте, кто-то умный в рыжей ленте,
крикнул драть всем лица вверх, и устроил фейерверк.
Что толпе — хлебов да зрелищ. Вновь десятками взревели
голоса наперебой, хоть и схожие на вой.

Но для кума те старанья, были лишним наказаньем.
Прочь ступал по насту он. Взор потуплен, отрешен.
Не сыскав тропинок бродов, средь орущих колобродов,
шел назад седой старик. Лишь луны полночной блик
путь-дорогу освещал, да спокойный знак давал:
Мол, живи, дружок как прежде: в Вере в Бога и Надежде.
Внуков нянчи. Деткам помощь окажи, какую сможешь.
Хлеб расти. Дои коров. Береги жену и кров.
Пусть сударыня Любовь, согревает твою кровь.
И коль эти три сестрицы, три царицы-молодицы
будут властвовать в дому, то тебе ведь ни к чему
знать про этих горлопанов, что в заморских дальних странах
водят дружный хоровод, как и чем гнобить народ.
Даром времени не трать. Ведь отчизне – злейший тать,
кто от сердца жить не хочет. Только о себе хлопочет,
и не помнит знаний здравых: что пред Богом, все мы равны.
Что не нам, так нашим детям, всякий памятью ответит
за безмерность унижений, рёв бесчинств и зло брожений.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 87. Ежедневно 4 )

Давайте не будем…

661049_57
шутка

Давайте не будем судить, и судимы не будем!
Давайте обиды и ссоры, навек позабудем!
Не станем роптать, ибо в жалобах вряд ли отыщем
дорогу к удаче, которую, все мы так ищем.
Не станем завидовать. Горечь от этого в душах.
Прогоним печали, что сердце тревогою сушат.
Пусть ревность злодейка блудит по пустыне далёкой.
И жизнь станет краше. Как птица, свободной и лёгкой.
И вот ещё…
(грохот замков отпирающих тяжесть железа),
и голос:
Больной, вы напрасно на столик залезли….
Ложитесь скорее. Укольчик, таблетку и, спать.
Эй, там, санитары? Верните больного в кровать!

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 17. Ежедневно 1 )

Небыль

чёрт
шутка

Шёл однажды по дороге. Подустал. Да ныли ноги,
предлагая отдохнуть. За спиной немалый путь.
Сел под вербой придорожной. Рядом куст собой похожий
то ль на крашество рябины, то ли той, неопалимой….
Долог отдых или мал, я не ведал. Задремал.
Потому как зной палящий у зенита солнцем спящим,
расслабляя и туманя подремать немедля манит.
Тишиною одаряет в цвете ярких красок мая.
Где-то в дали неприметной, трелью частой да приветной
птах лесной пространство тешит в радость всадникам и пешим.

Рушит вдруг чертог покоя непонятность злого воя.
Сонность в дали отправляет. В сердце сонм тревог вселяет.
Что за напасть…? Жуткий страх шумным криком на хорах
в свой обхват сжимает душу. Злой тревогой сердце сушит.
Не без дрожи глаз открыл…. Да и сам чуть не завыл.
Видно ль дело…. Предо мной… черт с козлиной бородой.
Подбоченясь да со смехом (пасть, прореха за прорехой
в череде зубных рядов. Видно, жрёт не тех плодов).
И волна дурмана зла. Даже злей чем от козла.
Вот бесовское отродье. Видно в баню век ходит.
Может он обрядность чтит ту, что мыться не велит?
Или так давно пылится, что теперь уж не отмыться?
Но не суть (решил спросонья). Черт с ней, с этой самой вонью.
Пусть стоит чуток подальше да хвостом поменьше машет.

С той поры как он явился я слегка приободрился.
Сдюжил снова приобресть: силу, совесть, ум да честь.
И при этом при оружье, зря на чертову наружность,
привстаю с пахучих трав свой выказывая нрав:
«Что явился…? В чем причина, волосатая скотина?
Кто тебя суда позвал и кого ты здесь искал?
Отвечай вражина мигом. Или мыслишь квас с ковригой
должен я тебе поднесть да нести от страхов лесть?
Может мне пощад молить и добром благоволить
к явству пакости твоей, дрожь неся в душе своей?
Не дождешься. Хоть взбесись. Хоть скачи по древам ввысь.
Здесь тебе поганец грязный не обломят всяко-разно!»

Видно черт не ждал такого: что мужик в карман за словом
не полезет с перепугу. Верно ждал, зачнет по кругу
хороводить хоровод от случившихся невзгод,
и проситься с оправданьем меж молитв да заклинаний.

Отошел он недалече. Видно мыслить в далях легче.
А еще видать сподручней этой мерзости пахучей
наблюдать на расстоянье чужеродные старанья.
Страсть потуги избавленья от нечистого виденья.

«Ты мужик ретив весьма…», слов говоренных тесьма
наконец из уст уродца ручейком неспешным льется:
«Что же ты, поди, нисколько не страшишься встречи горькой?
Зрю, что нет и удивленья на нечистое явленье?»

«Экий братец ты дурак…», отвечаю черту в такт.
«Хоть и хвост пушишь метлой, а не дружишь с головой.
Ты присядь. Я растолкую. Не боись, не обворую.
Да и что с тебя возьмешь? Разве, клок шерсти да вошь.
Вот скажи мне без прикрас. Что ты ищешь здесь у нас?
Со стараньем да сноровкой в сей своей командировке?
Я ж смекаю: ты направлен, зло свое вершить приставлен
по нужде, не шутки ради. Хоть и мыслишь о награде.
К нам из пекла не впервой шлют рогатых с бородой.
Только глянь вокруг глазами. Мы давно уж в пекле сами.
Хоть не в вашем, но своем. То деремся, водку пьем.
То воруем без оглядки. То с огнем играем в прятки.
Хоть попы кадилом машут, проверяя верность нашу
мы, одной рукой крестясь, норовим всё мордой в грязь.
Где пропьем, а где обманем. Где прикидываться станем.
Где соседу (чтоб не сладко…) смачно двинем по сопатке.
Так зачем тебе стараться в ад обратно возвращаться?
И еще с собой тянуть нас в такой далекий путь?
Оставайся здесь на веки. Все мы люди, человеки.
Нам с тобой делиться злыднем и не жаль, и не обидно.
Мы тебя научим скоро: красть, гулять, ругаться споро.
Бить своих, чужих стращая. Рушить лик родного края.
Ну, а коль совсем устанем, на войну стремиться станем.
Вроде как братьЯм на помощь. О которых и не вспомнишь,
коли свой резон не видишь в утвержденье новых силищ
что придумала наука. Тоже…. Не простая штука.
Повоюем понемногу и, до отчего порогу
возвернемся славной ратью. Чтобы снова на полатях:
водку пить, ругаться скверно. Да как водится, наверно,
мнить себя почти святыми. Не гляди что лык не имет
слова должного сказать да всю правду рассказать,
где признать в себе сравненье с глупой твари порожденьем.
Всяк из нас ведь мнит не ложно, что всё правильно и должно
он вершит на этом свете. А виновны, разве… дети.
Может кто еще в ответе что всё меньше солнце светит
здравость в мысли посылая?! Но не мы. Ведь хата — с краю.
Так что друг рогатый мой, не спеши теперь домой.
Задержись у нас немного. А в обратную дорогу
мы тебя спровадим вмиг, коль решишь что уж достиг
ты момента расставанья. Звать тебя я стану Ваней.
Потому, как не сподручно — чёрт, рогатый…. Даже скучно.
И обидность гложет душу всякий раз про черта слушать».

«Нет уж…», — вдруг взвывает бес так, что рушатся с небес
и луна и солнце разом. Черт сверкнул горящим глазом:
«Прочь, изыди! Чёрт копытом машет будто с непокрытых
варев на столах стоящих девка гонит мух гудящих.
«Кабы знал да кабы ведал то, о чем ты мне поведал,
я из пекла бы родного не казал ни нос, ни ногу.
Что ж творится на Руси. Где же тот, кто «Гой, еси…?
Где заступник и надежа? Или стал теперь он тоже
вашим братом, сватом, кумом. Да помысливши удумал
век свой несть что тот вампир. Не радеть за свет да мир?»

Мыслит черт и чешет спину. Вдруг вздохнул и… молча сгинул.
Восвояси враз пропал, будто здесь и не бывал.
А денек катился к краю. Вон и птицы затихают
отходя к царю ночному в сна глубокого истому.
Да и мне приспел уж срок поспешить на свой порог.
Лишь ступил по тракту в путь, сам себе сказал «забудь».
Кто б поверил, коль сказал что я черта напугал?
Засмеяли б грешным делом, хоть рассказчик я умелый.
Только… лишь одним смутился. Я ж ему не притворился.
Ведь не врал к спасенью силясь. И живой? Скажи на милость….

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 90. Ежедневно 1 )

Небыль

чёрт
шутка

Шёл однажды по дороге. Подустал. Да ныли ноги
предлагая отдохнуть. За спиной немалый путь.
Сел под вербой придорожной. Рядом куст собой похожий
Читать далее

(Визитов на страницу 27. Ежедневно 1 )

Про старого короля и Паньку

877621_84
сказка

Пролог
В очень дальнем королевстве,
меж придворных раболепствий,
жил король. Неплохо жил.
Без причины не тужил.
Царствовал, блюдя уклады.
Заводил балы, парады.
Миловал, казнил. Приказы
издавал про всяко-разно.
В общем, правил, как король.
И свою играл он роль.
Так как прожил он немало,
то порою навевало
в тишине палат дворца,
да у красного крыльца:
Что года уже не те.
Что теперь на бороде
седину считать, пустое.
Что умение простое
бегать с кем вперегонки
нынче вовсе не с руки.
Что средь крашества короны
светит отблеск посторонний….
Лезет лысина, хоть плачь.
Что с орешками калач
укусить теперь не просто.
Зуб последний, что тот остров
в дальнем море-окияне.
И в душе давно уж вянет
тот цветок, что зван задором.
За высоконьким забором
череды ушедших лет
растерявший прежний свет.

Но была отрада всё же,
в царстве старости негожей.
Той отрадой выступала
красна девица. Немало
довелось в былое время
королю отведать бремя:
слухов, склок, наветов праздных.
Пересудов всяких разных.
Мол, за девку разум отдал.
Да пример придворным подал
заводить себе утеху,
глупым курам на потеху.
Видно ль дело — девка-служка
с королями водит дружбу?

Но король — кремень в решенье.
Выдал дворне повеленье:
к девке, как к принцессе слать
уваженья благодать.

Что тут скажешь…. Он – король.
Хошь, не хошь, а слать изволь.
Потому как очень быстро
испытаешь — как неистов
может стать наш королёк.
Путь до плахи недалёк.

Все тихонько затаились.
Кажут, будто б замирились
с царской властью ненавистной.
Хоть частенько слухи виснут,
что в желанье козни строить
двор не в силах успокоить,
ни указ, ни повеленье.
Что злословия поленья
(для костра обид продленья),
тащит, кто ни хошь подчас,
забывая страхов глас.

Но король наш тоже дока.
Даром с бока да припёка
не стоит. И мыслит верно
как решать кроссвордик скверный.
Ведь задачу-незадачу
положить лишь, на удачу,
глупость. Да и проку нет
долгий срок искать ответ.
Призывает он однажды…
(к королю ведь вхож не каждый).
Хоть визирем, хоть премьером
назови…. Хоть волком серым.
Но, не глупого служаку,
кой чуть что, так сразу в драку.
А из тех, кто мыслить скор.
Кто без толку в долгий спор
не полезет не дослушав.
Кто в запас не только уши,
но и мысли приберёг.
В общем, на резной порог
появился без задержек,
позабыв о всяком прежнем,
дядька. С виду неприметен
(ни наколок, ни отметин…).
Так, один из тысяч разных,
в днях безрадостных да праздных
коротающий свой век.
В общем, просто человек.

Сказка

На троне, в большом зале дворца сидит король.
В зал входит бедно одетый человек.

Король: (с напускной улыбкой, разводя руки по сторонам)

Что за гости на пороге….
Проходи…, но, вытри ноги.
Чай не в хлев пришёл, в палаты.
Как мы рады. Вот уж, рады.
Уж не чаяли и свидеть.
Не хочу тебя обидеть….
Но, уж лучше ты «кирзу»,
что немытую козу,
у порога оставляй.
И портянки там сымай.
Потому как запашок
повергает в долгий шок,
и меня дружок, и челядь…
(тихим голосом, себе под нос)
Вот уж, правда, не отбелят
чёрных кабелей до белых.
И ведь свой. Не в пришлых беглых.
А к порядкам не приучен.
Хоть сапог, а хоть онучи,
всё одно… разит, что в стойлах,
от немытости и пойла.

Пришедший снимает сапоги, портянки и громко
шлёпая босыми ногами, подходит к трону. Кланяется в пояс.

Гость:

Долгих лет, король-надёжа!
Не на шутку я встревожен
скорым вызовом твоим.
Может, вражий лихоим
к нам спешит теперь войной?
Или может, кто больной
средь родни твоей случился?
Может сам ты заразился
незнакомою болезнью…?
Вон, как волосы полезли
с бороды твоей кудрявой.
Да спина дрючком корявым
Изогнулась, что вопросом.
Знаком письменного спроса?

Король: (продолжая себе под нос)
Ну, понёс…. Держите уши.
Хочешь, нет, сиди и слушай.
Вот уж…, только дай им волю,
да внимания, хоть долю,
и конец. Пиши, пропало.
Срока жизни станет мало
переждать и переслушать.
Может мне сходить покушать?
Отдохнуть, соснуть часок?
Там, глядишь, и выйдет срок.
Он устанет от рассказов.
И тогда уж можно сразу
мне о деле говорить?
(Внимательно смотрит на говорящего.
Так же тихо продолжает)

Нет. Видать, сей сказ — не скор.
Кликнуть палача…? Топор
пусть прихватит по дороге.
Тоже…. На моём пороге
понатопчет всяко-разно.
Вечно бродит рваный, грязный.
Нет. Его я звать не стану.
Может этот сам устанет,
или поперхнётся чем?
Может, всё ж схожу…, поем?

Король: (не выдерживая)
Помолчи! Оглох совсем
от твоих дурацких тем.
Ты дружок видать напутал?
Голова, что шар надутый,
метит нынче разорваться
от засилья декламаций.
Что ж ты голосом так крут?
Будто черти в бане трут
крапивой твоё «хозяйство»
в наказанье за лентяйство.
Голосов подбор слабее
даже в местной ассамблее.
Оглянись…. Вокруг палаты.
Не арены, не театры,
где пристало слог повысить,
чтобы донести до мысли.
Я ж тебя не звал судачить
про успех, иль неудачу.
Не выспрашивал и мнений
о каких-то там сужденьях.
Так что, стой теперь да слушай.
А для верности-то пущей…,
сунь в свой рот чего-нибудь.
Только вынуть не забудь,
как закончим нашу встречу,
чтобы не стряслось увечий.

Прерванный в своём приветственном слове мужик обиженно
смотрит на короля, но покорно достаёт из кармана большой зелёный огурец, и нехотя засовывает себе в рот.

Король: (удовлетворительно)
Вот, совсем иное дело!
Я теперь душой и телом
рад вдвойне тебе. И можем
мы теперь в продленье множить
нашей встречи безобидность.
Праздных толков разновидность
я теперь отбросил прочь,
потому как мне помочь
хоть советом должен ты,
чтоб сбылись мои мечты.

Пришедший сразу же пытается вытащить изо рта огурец.
Король предостерегающе машет руками:

Король:

Не спеши хватать за плод.
Не пришёл ещё черёд.
Будешь рыпаться — сгною.
Не шучу. На том стою.
Молча, станешь сказ мой слушать.
Коль попробуешь нарушить
перерывом речь мою,
я в долгу не постою.
Тем же часом мой палач,
будто мячик пустит вскачь
голову твою по зале.
Он горяч, когда в запале.
Потому — хочу, чтоб вник.
Коль усвоил сказ, кивни….

Пришедший усилено машет головой,
в знак полного согласия.

Король: (удовлетворённо)
Вот. Считай, договорились.
А пажи в заклады бились
мол, с тобою уговора
мне найти не светит скоро.
Я хоть с виду и колючий,
но к любой проблеме ключик
подберу с умом и сердцем.
Никому не отвертеться.
Потому как — от души.
(от удовольствия хлопает себя по коленям)
хоть сейчас указ пиши:
«Сим числом, моим веленьем,
всем, без всяких промедлений
почитать меня навеки
самым добрым человеком!»
Ладно. Что-то я отвлёкся.
Хоть не зряшным, а увлёкся
делом важным, но не спешным.
Мне теперь, ещё успешно
надобно решить вопрос.
И вопрос совсем не прост.

Прищурив глаз, король обращается к пришедшему.

Король:
Всё припомнить я стараюсь.
Цельный день вопросом маюсь.
Ты Антип… иль Тимофей?
Ну-ка, подскажи скорей?
Не серчай, что позабылось….
Столько нынче навалилось
государственных забот.
Страх подумать. Не завод
мне доверен ведь. Держава.
Берег левый, берег правый.
А…, да что там говорить.
Мне вопрос свой повторить?

(гость тычет пальцем на огурец во рту)

Король:
Так и быть. Вымай, но помни:
здесь дворец, а не коровник.
Да про палача подсказку
не забудь. А то ведь сказку
кончим быстро и печально.
Как сказал мой паж — фатально.
Слово доброе, но смысла
уловить не смог я быстро.

Пришедший вынимает изо рта огурец и с глубоким
облегчением вздыхает полной грудью.

Гость:
Панифидий… свет-надёжа!
Панькою по-свойски можно.
Мы ж свои. И в реверансах
нет нужды. Как в ентих танцах,
где коленками сучат
стайки голеньких девчат
в вашей спальне, свет надёжа.
Так что, просто Панькой можно.

Король вскакивает с трона, и в страхе озираясь
по сторонам подбегает к говорящему.

Король:
Цыц! Молчать! Не молвить слова!
Задавлю…! Сгною в полову!
Что ж ты сплетни-то разводишь,
да на плетни тень наводишь?
Про каких таких девчат,
что всё пляшут дружно в ряд
в неглиже да под гитару,
ты рядишь, паскудник старый?

Панька: (обижено и удивлённо)
Зря ты это…, свет-надёжа.
Я ж вдвойне тебя моложе.
Что ж ты старым обзываешь?
Поначалу зазываешь
в гости, с радостным лицом.
А теперь вот, подлецом
обвинять спешишь скорей.
Я ж не тать, не лиходей.
А про девок всякий знает.
Меж людей давно витает
сказ про царские утехи.
Молвят, по ночам доспехи
ты, надёжа, надеваешь,
будто пава выступаешь
в круг девиц трясущих задом.
Как они зовут-то… садом?
Нет, Садом. Теперь припомнил.
Еле, еле слово вспомнил.

Король: (хватает говорящего за рукав и волочёт в дальний конец зала)

Всё! Молчать! Забыли, баста!
Вымой рот с зубною пастой.
И навеки, Панька, слышишь….
До тех пор пока ты дышишь,
позабудь сей сказ как бред.
Тот, который только вред
принесёт тебе и мне.
В каждой мысли, в каждом дне
помнить должен ты теперь:
всё то, вымысел. Поверь….

Панька: (равнодушно зевая)
Мне-то что…. Забыть, и ладно.
Только больно всё нескладно.
Ты — про бред, они, про верность?
Двух-то мнений непомерность
тяжело нести в душе.
Не сердись. Я так, вообше….

Король: (злобно прищурившись)
Больно умный, погляжу…?
Хошь, сейчас наворожу
я тебе заумник мой,
как с своею головой
ты расстанешься тотчас?
Не топчи ногой палас.
И уйди с него совсем.
Сложно молвишь, мне иль всем
предпочтения отдать?
Ты вот молвил, что не тать,
не бандит с большой дороги,
а безмерный раб подмоги
государственным делам.
Что ж тогда ты ентот хлам
пересудов да наветов
чтишь участием приветов?
Ты, видать, дружочек мой,
лад с своею головой
не хранишь в уменье должном,
раз поклёпам ентим ложным
доверяешь без рассудка.
Видно кто-то злую шутку
вознамерился затеять,
представлений не имея,
что и я — шутник известный.
И хоть кто: хоть гость, хоть местный
равно где и кем он зачат,
мне ответит. Однозначно!

Панька: (видя гнев короля, пытается сменить тему)
Свет-надёжа, успокойся.
Бога в гневе хоть побойся.
Ты велел про всё забыть.
Так зачем опять твердить?
Я ж по случаю хотел
разузнать — для коих дел
ты велел меня сыскать?
Не бельё ведь полоскать.
Чай своих-то прачек вдоволь.
Иль, какой заезжий гоголь
преподнёс сюрприз с секретом?
Не гневись, уважь ответом?

Король: (немного успокаиваясь)
Раз позвал… по делу, значит.
Только мыслю уж иначе
понаслушавшись тебя.
Страхи на душе свербят.
Ведь тебе доверить дело,
что ораве оголтелой.
Растрезвонишь среди торжищ.
Ты же рот держать не сможешь
и минутки на запоре.
Вот страшусь. Не вышло б горе?

Панька: (скрещивает на груди руки)
Батюшка, кормилец, свет!
Да надёжней в мире нет
человека чтоб доверить…
Погоди…. Прикрою двери.
Мало ль кто толчётся в сенях?!
Ой, хотел сказать, в соседних
залах или коридорах.
Слепо доверять придворным
тоже, знаешь ли, вопрос.
Так о чём, надёжа спрос?

Король: (совсем успокоившись, задумчиво)
Довела меня родня.
Нет спокойствия ни дня.
И придворные — туда же.
Хоть намёками, но кажут….
Будто пальцем тычут в грудь.
Ну, ни …, ни вздохнуть!
Честно слово, аж, обидно.
И конца тому не видно.
Всем им, видишь ли мешает
мой роман с девицей Таей.
Мол, она — простолюдинка,
хоть красна, что та картинка.
В прошлом годе, ты же помнишь,
нам посильную-то помощь
присылали безвозмездно:
кучу дров, да шуб облезлых.
Нас тогда мороз прищучил.
Всех простудой сильно мучил.
Ну, соседи расстарались….
Что ж не слать себе на радость.
Всё ненужное, мгновеньем,
благодатным избавленьем
переслать в чужой предел.
Я ж назад вернуть хотел,
как они гонцов-то слали.
Восхищения желали.
Всё просили благодарность
за свою гуманитарность.
Ладно. Прошлым делом жить,
век в печалях протужить.
Помню, среди тех даров
да разлезлых коробов,
обнаружил я картину:
«Дева в белом ест малину».
Для сравненья…. Возле Таи
«Дева в белом» — отдыхает.
Нужен мне совет, дружище.
Как вот ентих толков тыщи
мне унять? Устал я крепко.
Хоть бери суму да кепку,
посох смастери, и в путь.
Чтоб от сплетен отдохнуть.

Панька: (морщит лоб)
Д-а-а-а! Достали, так достали.
Тут, глядишь, любой устанет.
Понимаю, свет-надёжа.
От родни свихнуться можно,
коль зачнёт благоразумить.
Сложно сразу надоумить,
как вести себя тебе.
Спор ведь, чуть не о судьбе.
Тут большая осторожность,
не простая односложность
быть решением просьбы шлёт.
Ты ответь мне наперёд.
Что же Тая…, любит тоже?
Не серчай, что вдруг тревожу
я интимности твои.
Мы ж, как будто бы…свои.

Король: (сокрушаясь)
Тайке что…. Младое дело.
Бровь союзна, лик да тело
пышет здравием весенним.
Да под царственною сенью,
всё полнит одним желаньем:
развлеченьем да гуляньем.
Верность вроде бы хранит.
Но ведь сердце – не гранит.
Вдруг в кого влюбляться станет?
В ейном возрасте не странен
сей порыв. Известно дело —
коль млады душа и тело,
жаждут страстности они,
в ночи мрак, и в солнца дни.

Лицо Паньки вдруг озаряется широкой улыбкой.
Подпрыгнув на месте, он исполняет несколько
движений их хороводного русского пляса.

Панька:
Есть лекарство! Бейте в бубен!
Прочь гоните серость буден!
Верь мне, друг мой, королёк,
путь к решенью недалёк.

Король: (перебивая радостного Паньку)
Ты чего сейчас сказал…?
Ты треклятый зубоскал
как посмел меня, надёжу,
словом жалким да негожим
обозвать на весь простор?
Эй…, палач! Тащи топор…!
«Королёк»…. Нет, это ж нужно.
Про мою-то, про наружность.
Я — великий из великих!
А какой-то червь безликий —
«королёк». Хоть стой, хоть падай.
Вот…. За доброту наградой —
мордой в грязь. Ну, дуболом.
Уж получишь поделом.
И за брехни про девиц,
будешь ползать нынче ниц.
Уж прознаешь очень скоро
гневность моего напора.
Кара царственной десницы…
(король поднимает над головой руку и резко встаёт с трона.
Но тут же застывает с перекошенным от боли лицом
)

Ох…! прострелы в пояснице…
Ну, чего стоишь плебей?
Помощь клич, тревогу бей!
Видишь, с королём несчастье.
Мне без этой-то напасти
мало горя. Нет, скажи…?
Где ж то счастье – покажи.
Только стану заводиться,
геморрой иль поясница
тут, как тут. Как будто ждут.
И вздохнуть мне не дадут.

Панька осторожно и бережно помогает королю
опуститься обратно на трон.

Король: (продолжает)
Челядь звать не пробуй силу.
Вроде легче…. Отпустило.
Я от боли подобрел.
Хоть и жаль, что не огрел
я тебя по лбу «державой».
Там, на ней есть кончик ржавый.
Вот бы им тебе попасть.
Уж натешился бы всласть.
Вздумаешь ещё хоть сколько
толковать мой сан фривольно,
берегись, пойдёшь в острог.
Я с обидчиками строг.
Говори теперь по делу.
Время ужина приспело,
а движений никаких.
Ну, чего ты там притих…?

Панька:
Не притих я…. Осмысляю.
В том усердье проявляю.
Во дворе собаки лают,
мысли в ум собрать мешают.
Ладно! Коли хочешь, слушай,
Коли, нет, ступай да кушай.
Мне ведь право, всё одно.
Это ж ты идёшь на дно,
со своими-то делами.
(Панька наклоняется к самому уху короля)
Что скажу…, то между нами.
Может ты для всех величнось.
И наверно — даже личность.
Но и я, не червь безликий.
Не плебей, как ты тут крикнул.
Панифидий, если помнишь,
коль надеешься на помощь,
звать меня. Запомни, свет….
Вот такой тебе ответ.

Понька возвращается на своё место. Король удивлённо
смотрит на него, перебирая в уме только что услышанное.

Король:
Экий парень ты задира….
Добежать бы до сортира.
Ну, лады. Пусть Панифидий.
Поживём, тогда увидим.
А покамест говори,
да словами не сори.
Что удумал про девицу?
Обратить её в царицу
сможешь быстрыми делами?
Я ведь тоже, между нами,
шит не лыком, коли помнишь.
Коль обманешь, то запомнишь
тот обман на долгий срок.
Я про этот…, про острог.

Панька: (укоризненно)
Так и будем препираться,
да в страшилки баловаться?
Ладно, слушай что скажу.
Как сумею — докажу
я тебе надёжа-свет,
где сыскать на всё ответ.
Девке нужно сделать «ксивы».
«Липу» почерком красивый
написать. И с верным другом,
проскакав полцарства кругом,
возвернуть, как вроде только
из далёкого приволья
прискакал гонец с депешей.
Пусть он будет даже пеший.
Только, чтоб для всех поведал.
Мол, уж с месяц, как обедал
он в заморских дальних странах.
Спал в палатах, на диванах.
А по случаю…, так вышло,
как-то в ночь рассказ услышал.
Мол, живёт в далёком крае
распрекрасна дева Тая.
Служит в дворне королям,
для — подать, и вымыть для.
Но не ведает о том,
что её родимый дом
есть Вестминстерский дворец.
Мне тут давеча купец
толковал про то аббатство.
Это, царь-надёжа, братство
в дальних землях англичан.
Ты спроси у палача.
Он на аглицких просторах
побывал в былую пору.
Там цари не то, что наши…
Чуть чего, в острог не тащат.
Да и плахой не стращают.
Пожурят, и всё прощают.

Король:
Ох, скажите, фу ты, ну ты!
Пальцы веером загнуты.
Разобиделся-то как….
Я ж по-дружески, дурак.
Нешто я б тебя обидел?
Но ответь мне, где ты видел
чтобы всяк, кому взбредёт,
слов неправильных черёд
королям без страху слал?
Кто б терпеть такое стал?
Ладно. К делу Панифидий.
Извини, коли обидел.
Что у нас насчёт депеши…?
Поп-растрига с большей плешью
чем моя, искусный писарь.
Только он лишь, вёрст на триста,
сможет справить документ.
Выправит в один момент.

Панька: (корчит гримасу сомнения)
Он болтун и выпивоха.
Хоть и пишет он неплохо:
без помарок да ошибок,
но при всех болтает шибко.
Может сдать тебя, надёжа,
образованная рожа.
Мой брательник — пономарь.
Хоть сто раз его удаль,
но чтоб лишним словом молвил
нужен гром небес и молний.
Он писака тоже дельный.
Уж прости, но куш отдельный
надобно ему снести,
чтоб дела на лад свести.
Он пойдёт, придёт и скажет
так, чтоб слышал в царстве каждый.
Мол, Таисия – принцесса.
Жертва давнего процесса
исторических баталий.
Нынче вот, на свет достали
грамотку, где есть про то.
Так что, коль захочет кто
убедиться самолично
в Тайки царственном величье,
пусть идёт и сам читает
про княжну велику Таю.
Ну а после, царь-надёжа,
всё — как хочешь или сможешь
сотворишь на свой рассуд.
И никто тебе не суд.

Король: (размышляя вслух)
Справно, справно речи молвишь.
Да. Не зря тебя на помощь
я призвал в тяжёлый час.
Ты в делах-то – свинопас?
По профессии я, в смысле….
Ну-ка мне в стаканчик прысни
из графина с монограммой.
То намедни дьяк из храма
мне кагору приволок.
Попросил, чтоб потолок,
в смысле, своды в храме том,
не оставив на потом.
К Пасхе срочно б побелили.
Значит, с Тайкою решили….
Быть ей к завтрему принцессой.
Жертвой аглицких инцестов.
Как решим вопрос с бумагой,
ночью, тайно, по оврагам
братца отведешь далече.
Пусть он в шалаше на речке
поживёт недельки с три.
Только ты уж там смотри…
Если кто чего прознает
об афёре с девкой Таей,
крайним, я тебя представлю.
Дело тотчас же обставлю,
будто я тут ни при чём,
и пошлю за палачом.

Панька: (качает головой, тихо рассуждая)
Всё…. Опять пошёл стращать.
казни, плахи обещать.
Нет, ну что за человек…
Не изменится вовек.
Ты к нему с советом дельным.
Нервы держишь на пределе.
Мыслишь — как помочь, исправить.
Он же мыслит, как отправить
шею Паньки к палачу.
Может быть ему к врачу,
в смысле, к лекарю сходить?
Может, сможет пробудить
он в надёже пониманье,
что скорей его обманет
брат иль сват, чем Панифидий?
Вроде смотрит, а не видит.

Король:
Ты об чём сейчас шептал?
Что…, опять как тот вандал
рушишь мирный ход беседы?
Думаешь, коль не обедал,
так не слышу ничего?
Я могу и цельный год
ничего совсем не кушать.
Но подслушивать и слушать
я при этом буду так же,
как и шорник Митька, скажем.

Панька: (с улыбкой)
Ты, надёжа, не серчай.
Съешь калач и выпей чай.
Только Митька наш – пастух.
И к тому же, напрочь глух.
От рождения увечный.
Всякий встречный поперечный
в граде ведает о том.
Ладно, как-нибудь потом….

Король:
Вот смотрю я на тебя,
мысли спросом теребя….
Уж не зря ли я решился,
и в делах тебе открылся?
Ты ж нутром своим – злодей.
Плут, охальник, лиходей.
И предупреждали ж люди:
толку никогда не будет
если друг твой свинопас.
Свинопасы — злейший класс.
Всех подводят. Всех подряд.
Вижу, что не верил зря….
Хорошо хоть прозапас,
я для верности припас
ход, где можно постараться
в постановке разобраться
и решить всё самому.
Ты там — что козе хомут,
и без надобности вовсе.
Лично разберусь в вопросе.
Сам схожу и всё устрою.
Я ещё чего-то стою.
И депешу притараню.
И порядок в балагане
наведу такой, что охнут.
Все от зависти подохнут.

Панька: (хохочет)
Ой…, ловите налету,
потому шо упаду….
Сам пойдёт и всё устроит…
Что нам стоит дом построить.
Енто ж нужно, царь-надёжа,
станет лаптем перехожим.
И напишет без ошибок.
Дело белой ниткой шито
станет вмиг от этих рвений.
Мне конечно, по колени…
Но ведь я не тать какой,
чтоб улечься на покой
в тот момент, где царь надёжа
бед себе наделать может.
Уж прости меня дурного.
Только спутал ты немного.
Как, скажи, в одном лице:
в писаре, в царе, в гонце,
ты сумеешь уместиться?
Хоть с крылами, как у птицы
быть сумеешь тыщу раз.
Как замылишь дворне глаз,
чтоб поверила без всяких,
что про Таю всё — не враки?
Нет, в одном ты, правда, скор:
в «Эй, палач…, неси топор!».
Но ведь здесь топор не к месту.
Здесь мы сватаем невесту.

Король: (задумчиво)
Как я это упустил….
В огород козла пустил?
Кто узрел бы, как чумазый,
не винясь за слог ни разу,
царску милость жизни учит —
захворал бы от падучей.
Стала б жизнь его увита
плясками святого Вита.

В общем так. Настал предел.
Бог – свидетель. Не хотел….
Сей же час пишу указ:
«Панифидия — сто раз
бить по мягку месту больно.
Чтоб никто не смел привольно
в царском доме изгаляясь.
В глупом слове забавляясь.
Слать намёки с указаньем
на пробел в образованье».
Всё. Попал ты Панька, крепко.
Как, к примеру, дедка с репкой.
Только дед всегда следил.
Против ветра — не ходил….

Панька:
Что сказать…. Хозяин-барин.
Я ведь русский, не татарин.
Потому, кричать да спорить
мне трудней, чем выпить море
было Ксанфу в давнем веке.
Все мы люди… человеки.
Всем воздастся по заслуге.
Кликни. Пусть приходят слуги.
Путь ведут меня под палки….
А чего ж? Ведь разве жалко
коли не своё — чужое
правят слуги смертным боем.
Так устроилось на свете,
по проверенной примете:
всё, что шлём благою данью,
служит в повод к наказанью.
Ну, а ты, уж сам вертись.
Напиши, и превратись….
Грамотно измысли байку
про наследный ген у Тайки.
Про Вестминстер не забудь.
В скороходах срок побудь.
В общем — в руки тебе флаг.
Добрый путь, удачи, благ!
Мне же, бремя экзекуций.
Жил такой мудрец… Конфуций.
Очень много лет назад.
Говорил — прилюдно зад
оголять, приметой скверной.
А уж без вины – наверно.
Но у нас ведь свой мудрец.
Свой кагор, палас, дворец.
Больно палками конечно….
Но ведь с болью-то сердечной
не сравнить, надёжа-царь?
Хоть и триста раз ударь
по спине или пониже,
всё же, меньше ты унижен
неже, станут бить морально.
Как изрёк твой паж… фатально?
Чтоб ты знал, конец фатальный,
в смыслах схожий на летальный.

Король: (с ехидцей)
Знаешь много умных слов?
Отчего ж не шлёшь послов
в академии науки?
Вон…, у речки, на излуке
дед живёт. Профессор права.
Молвят, правда, не по нраву
право то ему пришлось.
Будто в горло рыбья кость
встряло в мыслях «непоняткой».
Вот он к нам и смазал пятки.
Вот и ты, как та же кость….
Нет, не кость, а цельна горсть.
Нет, опять не так. Не кость….
В заднем месте ржавый гвоздь.
Вот! Теперь сказал, как думал.
Очень верным словом дунул.
Ты ж, как мор или хвороба,
ладен довести до гроба
поведением своим.
Будто вражий лихоим
подковырками поганишь
смысл понятия «товарищ».
Я к тебе с душой и сердцем.
Ты в ответ, на рану — перцем…
Я лишь только доброй речью.
Ты — сарказмами перечить.
(немного помолчал и продолжил)
А ведь мы же земляки.
Вместе, у одной реки
родились, росли, мужали…
Под мосточком девок жали.
Дьяка пьяного в крапиву
усадили. Всем на диво
он потом конём ретивым
без портков весь день скакал.
Всё виновников искал.
В общем, нам мириться впору.
Ну-ка… принеси кагору.
Тот, что поп принёс намедни.
Тяпнем что ли по последней,
да зачнём вершить дела.
Только…, нрав за удила
придержи свой. Будет лучше.
Это так…. На всякий случай.

Панька: (долго молчит и, наконец, произносит)
Отчего же, свет-надёжа….
И кагору выпить можно.
И сойтись на мировую.
Только ветры злые дуют
в голове моей дурной.
Даже перешли на вой.
Нет, ты сразу не серчай.
Ты про дьяка невзначай
поминал сейчас со смехом.
Вспомнил с девками утехи…
Помнить доброе – приятно.
Это всякому понятно.
Равно, слышать запах розы.
Плюс — отсутствие склероза.
Только ты уж извини.,
но в далёкие те дни
о которых ты заметил,
я вообще не жил на свете.
Я ж вдвойне тебя моложе.
Ты меня не слышал, может.
Я, про то уже отметил,
в тот момент, когда приветил
ты меня при входе в зал.
Я тогда об том сказал….
Но в одном ты прав, надёжа.
И за это выпить можно.
Земляки мы…. Это правда.
Хоть и жили за оградой.
Ты в палатах. Я — у тёщи.
За берёзовою рощей.
Ты гулял, а я трудился.
Путь твой мячиком катился
по дорожке ровной, гладкой.
Вкусно пил ты. Кушал сладко.
Ни отнимешь, ни возьмёшь —
золотая молодёжь.
Ладно. Что теперь пенять.
Не дано нам изменять.
Ну а Тайкину легенду,
я, что девкам в косу ленту,
так в историю вплету,
что для всех — напрасен труд
будет с нею разобраться.
Кто бы, не потел стараться.
Напоследок лишь обмолвлюсь.
Не повысив в тоне голос.
Зря ты батюшка со зла,
поминал здесь про козла.
Хоть козёл бодать умеет,
но для грамотной затеи
он в помощники не гожий.
Да и в други, кстати, тоже.
Ты бы, прежде чем сравнить,
протянул бы в мыслях нить
между тех — кого, и с кем.
А уж молвил бы затем.
И ещё…. Чтоб без обид.
Как для Тайки новый вид
станет вроде бы привычным,
ты уж соблюди обычай.
Тех, кто верно подсказал,
путь к решенью указал,
никогда не забывай.
Ну, надёжа, наливай…

Эпилог
Сказка всё-таки, не быль.
Где река, а где ковыль,
в ней, совсем не главным делом.
В чьей земле, за чьим наделом
небылица приключилась —
не вопросы. Сделай милость
не пытай меня о том.
Может, как-нибудь потом….
Если очень пожелаешь.
Люд честной во всяком крае
жизнь по-разному ведёт.
И о том, что — наперёд,
тоже всяко-разно мыслит.
Ну, а коль судить о смысле
или этой…. Вот. Морали.
То наверно, уж едва ли
нужным словом укажу,
подскажу, иль расскажу.
Панька, всё — как обещал,
равно рыцари плаща:
сделал, выполнил, устроил.
Кто-то скажет — мол, подстроил.
Пусть подстроил. Но в итогах,
им мощёная дорога,
привела простую деву
в должность знатной королевы.
Долго после дворня билась
выслужить от Таи милость.
А она? А что, она…
Ведь по крови не княжна.
Из простых…, и значит, чистых.
Не в дворцах, в полях лучистых,
в дивной красоте приволья,
в мире, где лишь хлебом-солью
чтят и чествуют достойных,
где завистник, в непристойных…,
дева та жила, взрослела.
Равно вишня цветом спела.
Всем простила и забыла.
Было мол, а нынче, сплыло.
А король помолодел.
Съездил за море. В удел,
где растёт банан, кокос….
Обезьян домой привёз.
С Панькой дружит. Но, не часто.
Панька ж умный да лобастый.
Вот надёжа и в сомненье.
Выдал дворне повеленье:
коли встретите при въезде,
то скажите, мол, в отъезде….
В остальном же, всё нормально,
«вариантом оптимальным».
Это Панька так однажды
повторил зачем-то дважды.

Только, слух блуждает часто,
утверждением негласным.
Всё, про Таю, как я понял.
Ничего не чтя в препоне,
сыплет всякий раз нежданно,
не дождинкою, не манной.
Будто медью по граниту,
без сношения на титул.
Баронесса ли, княжна:
«Тараканова она…»

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 99. Ежедневно 2 )

Про старого короля и Паньку

877621_84
сказка

Пролог
В очень дальнем королевстве,
меж придворных раболепствий,
жил король. Неплохо жил.
Без причины не тужил.
Читать далее

(Визитов на страницу 31. Ежедневно 1 )

О мастерстве

891227_79
басня

Однажды в осень, на краю лужайки,
совсем не в шутку разгорелся спор.
Лисица, старый бобр и серый зайка,
который в беге был настолько скор,
что даже с ветерком в заклады бился,
заспорили, чьё ж мастерство верней.
Парок над речкой потихоньку вился.
Промозглый сумрак непогожих дней
для спорщиков помехой не служил.
В ветвях сосны, свидетелем дебатов,
расположился местный старожил.
Извечный спор о правом-виноватом,
он был нешуточным любителем послушать.
Ведь сам он, филин, редкостный молчун.
Да, и вообще…. Для некоторых, слушать,
в стократ приятнее, чем огородить чушь.

— О чём тут спорить? – молвила лисица,
— спросите у любого в нашем крае…,
ловчей, сметливей, чем моя сестрица,
и в заграницах не всегда бывает.
Я так умело заберусь, куда хочу,
что, будь в засаде батальон спецназа,
и мимо них промчусь и пролечу,
что даже не успеют «клипнуть» глазом.
Меня ведь приглашали, и не раз,
работать там, где вам, поди, не сниться.
Да…. Обо мне сложили парафраз:
«умна, как рыжая. В том смысле, что лисица».

— Никто не спорит, лисонька, с тобой…,
— ответил заяц, отойдя чуть-чуть подальше, —
Без ложной скромности, и я ведь горд собой.
Скажу без всякого, без приукрас и фальши.
Быстрей меня, ну…, разве что, гепард.
Но, здесь пятнистых не водилось сроду.
И правильно. Не стоит невпопад
поганить кошками красавицу природу.
Но, с остальными… я быстрее всех.
И знаешь «петлям», что вяжу при беге….
Стыдись бобёр. Ну что за глупый смех?!
Так я о «петлях»…. Старый вор, в побеге,
и тот не сможет, так хитро запутать.
Уж в скольких встречах оставались «с носом»
двуногие, что грязли, будто в путах,
в моими лапами поставленных вопросах.

— Хе, хе…, — не то зевком, не то насмешкой,
в лоснящейся от жира шубе бобр,
вступает в разговор совсем неспешно.
Нет, по характеру, он очень даже добр.
Но, не настолько, чтобы хвастовство,
что зиждется лишь только на удаче,
терпеть в спойствии. Чуть поведя хвостом,
вальяжно выступил (а как же тут иначе?),
чуть подождал, и приступил к рассказу:
— Мои прапрадеды учились у Растрелли.
Плотин моих не прорвало ни разу.
И даже в жуткий лёд на дикой Стрельне,
вам сирым не понять — в Сибири речка,
мои подводные строенья и запруды
не говоря — разрушить, покалечить,
сочла заданием невыполнимо трудным.
Вот посему, не спорьте понапрасну.
Заслуги в мастерстве — не ваш удел.
Лишь о моём уменье, словом красным
запишут в летопись примером славных дел.

Как водится, при спорах есть моменты,
где все и сразу: ругань, крики, слёзы.
И там уже, ни факт, ни аргументы,
не служат доказательством серьёзным.
В пылу баталии никто и не заметил,
(а как заметишь, если главным – доказать)
из чащи шедшего топтыгина, медведя.
Мне, упреждая, следует сказать,
что брат Михалыч не блистал умишком,
ведь у него и дважды два, всего лишь три.
Но дядя Миша, ну, не то, чтоб слишком,
совсем не «парился». Вот только, чтоб гастрит
не беспокоил организм внезапным спазмом,
он ел лишь раз — с рассвета до заката.
Быть может, кто-то и сочтёт маразмом.
Но, как сказали, так ложится карта.
А спор-то ведь затеялся у бора:
кедровник, сосны, корешки — медвежий рай.
Богата яствами, и фауна, и флора.
Что пожелаешь, то и выбирай.
Теперь чего вздыхать, коль делом прошлым.
Но, всё же зря, что в «мишкином» чертоге
под серым небом, в часе нехорошем,
сошлись для спорщиков-задир пути-дороги.
От первого шлепка пудовой лапой,
дар слышать у лисы пропал навек.
От подзатыльника лощёный бобр заплакал.
Но глянув на медведя из-под век,
наш архитектор понял: много хуже
случиться может если не убраться….
Сочтя дальнейший спор совсем ненужным,
ушастый стайер заяц, рад стараться,
уж мельтешил у самой дальней бровки.
Не хвастал бегом он. Он, просто убегал.
Но глядя вслед на резвость и сноровку,
понятным стало…, заяц не солгал.

Мораль?
Конечно же, мораль, чего тут скажешь.
Коль выводы не сделать — смысл сотрётся,
Хотя порою, верно не укажешь
откуда в нашей жизни, что берётся.
Но здесь, пожалуй, и не очень сложно
уразуметь пусть смысл и небывалый:
что нет порой и малости сомненья,
что главным в жизни — сила вышибалы.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 69. Ежедневно 1 )

На полянке

442168_19
басня

На полянке, на лесной,
собрался народ честной.
Белки, зайцы да лисица,
волку серому сестрица.
Прибежали медвежата
лежебокие ребята
Еж приполз пыхтя сердито.
Даже малая улитка
поспешила на собранье
светлой солнечною ранью.

В председателях, конечно,
что пенять-то, делом грешным,
батюшка-медведь сидит,
за порядками следит.
Хоть «потапыч» и умишком
не блеснул доселе слишком,
но чтоб спорить с ним посметь,
кто ж решит. Ведь он — медведь.
Волк в докладчики подался.
Словом громким расстарался.
Так и сыплет, будто вечно
был докладчиком на встречах:
«Тут у нас возник вопрос.
На продукты спрос возрос.
Большей частью — на мясные.
В наши закрома лесные
недобор да недостачи
не текут, а просто скачут.
И причины мне понятны.
Может многим неприятны
станут сути тех причин.
Но ведь я же не один
разбирался в тех причинах.
Всех решений половина
от «потапыча» исходит.
Уважаемый в народе
председатель наш давнишний.
Он ведь даже словом лишним
не обидит никого.
Вон, спросите самого….
Сей вопрос, я вновь о мясе,
мне, признаться, прост и ясен.
Кто-то видно не желает,
чтобы в нашем с вами крае
всё текло в добре и ладе.
Кто-то подлым делом ладен
замахнуться на устой,
поломать привычный строй.
Раньше, помню, без задержек,
(Ах, как славно было прежде!)
мы решали дел черед.
Даже слали наперед
нам с добром да уваженьем
всяки разны подношенья.
Чтоб не слыть мне многословным,
предложением условным,
хоть и должным к исполненью,
мыслю, нам по завершенью
надлежит скрепить согласье.
В самом ближнем к сбору часе.
В том согласье мы укажем,
что обязан нынче каждый,
без иного недовольства,
через местные посольства,
все, кто местный иль заезжий,
возродить порядок прежний.
Я ведь крепок от ума.
Мыслю, если в закрома
вновь прибудет полной мерой,
то и в жизни нашей серой,
так ее прозвали как-то,
(не в обиде я с собратом),
вновь наступит тишь да гладь.
А чего ж еще желать?
Голосуем сим же часом.
Мне давно пора за мясом.
Я ведь нынче в дальний лес
должен мчаться будто бес.
Всё, от тех нехваток местных,
рыщу ночью дальним лесом.
Ну-ка! Подружней ребята.
Что-то лапок маловато…?
Мы ведь можем и остаться.
После сбора разобраться
с каждым лично. Да отдельно
преподать советик дельный.
Вот! Совсем другое дело.
Чувствую душой и телом,
что прониклись пониманьем,
и безмерным осознаньем.
Значит так. Единогласно.
Заяц против? Дело ясно.
Я косого позже встречу,
да открытой доброй речью
постараюсь убедить,
в общем деле не вредить.
Всем спасибо и, до встречи.
Хоть на блюде, хоть и в печке.
Ой! Простите…. Сорвалось.
Что-то в мыслях пронеслось
не о том, да не за тем.
Видно много в мыслях тем.

Ты наверно ждешь мораль?
Басня ведь не пастораль.
А мораль ясна как небо.
Сказ про зверя хоть и небыль,
но ведь и людской среде
мы, что звери в темноте:
Чтим любое соглашенье
страхов полнясь униженьем.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 379. Ежедневно 1 )

Про зайца, волка и медведя

999123_08
басня

Шёл заяц по лесной тропе.
Нёс в лапках кочаны капусты.
Был лист капустный сочен, спел,
на вид, ну, очень даже вкусный.
Зайчиха с детками в норе
ждала кормильца с нетерпеньем.
Косой, по утренней поре,
под петухов крикливых пенье,
пробрался незаметно к грядкам,
и умыкнув деликатес.
Присыпав ямки для порядка,
вернулся без задержек в лес.
Едва косой прошёл распадок,
из-за осин, наперерез
вдруг вышел волк. О том, что падок
сей истинный головорез
на всё чужое, толк — не новью.
Недоброй строчкой сей субъект
(глаголют, будто даже кровью)
вписал свой путь в анналы вед.

— Чего несёшь? А ну-ка, стой!
Дай гляну, может, что моё…?
Ты, заяц, парень не простой.
Мне о житье-бытье твоём
уж намекали…. Мол, воришка.
Мол, за тобою глаз, да глаз….
И проверять совсем нелишне
чего ты тащишь всякий раз.
Ну, так и знал! Ведь это ж овощ
с тех самых гряд, что на краю?
А ведь с тех грядок мне, как помощь,
язык свернёшь… гуманитарную,
от урожая выделить грозились,
и дед, и баба. Я ведь им – родня.
Мы с ними ранее с баранами возились.
Я, лично, сам выращивал ягнят.
А ты выходит, взял продукт без спроса.
Ну, что на это я скажу, ушастый….
Свезло тебе. Тебе цена вопроса
за твой поступок, в существе ужасный,
не так страшна. И даже не предельна.
Всё потому, что очень добрый я.
Да и живём в лесу, не в богадельне.
Зачем без дела ссориться друзьям.
Короче. Эту вот капусту
я заберу. Ну, вроде штрафа, что ли….
И вот не нужно выраженьем грустным
кривить губу до нестерпимой боли.

Заплакал зайчик горькою слезою,
да прочь пошёл, уже без сладкой ноши.
Катился день к полуденному зною.
От солнца, золотистою порошей
на землю сыпали искрящие лучи.
Но что бедняге эта красота,
когда внутри от голода урчит,
а в закромах одна лишь пустота.
И тут ему навстречу – косолапый.
Михал Потапыч, чтоб верней и проще.
Раскинул в стороны свои большие лапы,
да заревевши так, что в дальней роще
свалился с дуба спящий старый сыч,
садится мишка на трухлявый пень.
И посылая зайцу добрый клич,
пытает, от чего тот хмур как тень:
— Привет косой, с чего не весел вдруг?
Неужто зуб сломал, аль цельных два…?
Есть у меня за лесом добрый друг.
Ему я в зиму отношу дрова.
Так вот, он это, врач, ну, в общем, фельдшер.
сейчас пойдём, он мигом всё поправит.
Ты, главным делом, слёзы лей поменьше.
Даю гарантии, что фельдшер всё исправит.

— Да нет, Михалыч, не о том я плачу.
С зубами, слава Богу, всё в порядке.
Мне горько за иную незадачу.
Я, давеча, капустку спёр на грядке.
Ну, значит, чтоб тебе и мне хватило.
А волк забрал. Ещё и словоблудил.
Мол, скажешь мишке, что не пофартило.
Ему сей овощ… сильно жирно будет.

— Чего…! Мою капусту…. Пасть порву!
в надрыв взревел медведь на всю округу.
— При белом свете грабят. Караул…!
Недолго серому мелькать теперь по кругу.
Уж в том моя порука, верь косой.
Вставай, пошли. Показывай дорогу.
Ну что за звери…. Толк-то ведь простой:
чего Потапычу несут, смотри, не трогай!
Теперь у серого проблем повыше крыш.
И беспредел в его делах совсем не долог.
Удумал с Мишей пошутить. Нет брат, шалишь.
И лучший друг тебе сегодня — травматолог.

Как разбирались, просто промолчу.
Зачем пугать детишек красноречьем.
Скажу, что попоздней, лишь чуть-чуть,
шли заяц с мишкой возле тихой речки,
и каждый в лапах нёс кочан капусты.
Резвился заяц, хохотал медведь.
Лишь ёжик, отчего-то очень грустный,
прополз сторонкою, стараясь не шуметь.

Мораль.
Не стоит с тем, с кем и знаком,
и кто слабей тебя гораздо,
при споре чтить, лишь тот закон,
где всё вершится горькой фразой:
мол, кто сильнее, тот и правый.
Ведь может так случиться после,
что слабый, чтя твои же нравы,
вдруг призовёт того, кто в спросе
построже, да и посильнее.
Кто все желанности отбросит
от мысли разбирать причину,
и там уж, мыслю, неба просинь
покажется тебе в овчинку.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 101. Ежедневно 1 )

Про Бабу Ягу

977014_ 55
сказ-шутка

Как-то раз (уж вспомнить точно нынче даты не берусь),
порешил я, братцы, срочно обойти походом Русь.
Так подумал, что ж от сплетен мне о ней судить зазря,
коль и сам могу при свете поглядеть на всё подряд.
Сколь сиротке собираться? Подпоясался, да в путь.
Лишь соседка рад стараться: «Ты ж вернуться, не забудь!».
Только я того соседа помнил с ранних малолетств.
В нашей веси всякий ведал, он задира да подлец.
Ко всему ещё завистник. Сколь об этом не ряди,
всяко слово сглазом виснет, коли хочешь уходить.
Потому его не слушал. Лишь ворота на запор
запер молча. Скушал грушу. Да взглянувши на забор,
от двора родного прочь зашагал, расправив плечи.
Лаптем пыль дорог толочь без поклажи, всё же легче.
Кто-то скажет, что-то в сказке смеху вовсе не видать.
Да бродить путём-дорогой не велика благодать.
Ты, милок, коней ретивых придержи. Не срок ещё.
Может я писец ревнивый, вижу в том и свой расчёт?!
И припомни: Без причины… виды явной дурачины
кроет в ложные личины зубоскальство от мужчины.

Долго ль коротко скитался, но однажды в летний вечер,
я случайно оказался в чаще возле тихой речки.
Тишь да гладь. Журчит водица. Над водою виснет птица.
Благодать…! Спешу умыться да прохлады вод напиться.
Лишь от глади оторвался, за спиною треск раздался.
В душу с мысли страх сорвался, за которую держался.
Что за напасть. Кто в глуши веток сухость ворошит?
Кто там мир покоя рушит, да тревожность сеет в душу?
Глянул в бок…. Карга-старуха среди сосен проявилась.
В толк не взять, откуда в чащах эта дряхлость появилась.
Без помады, не умыта. Будто та, что за корытом
старца с белой бородой, гнала к рыбке золотой.
Может всё же это марь? Хоть и лбом о сук ударь,
чтоб исчезла навсегда, как на солнышке вода.
А она уж в ухо дышит: «Понял, к чьим владеньям вышел?
Все ведь сказочники пишут…. Нешто, про меня не слышал?»
«Ты, бабуля погоди, тут ликбез свой разводить.
Ну-ка встань-ка впереди. Мы ишо раз поглядим….
Вот, теперь признал. Ну, точно. Даже имя вспомнил срочно.
Чтоб не тыкать наугад, ты ведь… бабушка Яга?
Ну конечно…. Кто ж ещё станет шастать ночью лесом,
не заботясь ни о чём. Только за каким вот бесом
ты слоняешься меж пней? Днём-то всё-таки светлей».
Встала бабка подбоченясь. Взорами в прищур поводит.
Молвит тихо, без значенья: «Это как же так выходит?
Люд простой меня нисколько не боится больше, что ли?
Нет и страхов уж настолько от моей зловредной воли?»
Сам не знаю отчего, жалко стало мне старушку.
Лишь от жалости щедрот, я закон от правды рушу:
«Что ты, что ты…. Бог с тобой! Все боятся, как и прежде.
Только от иной заботы, уж живут давно в надежде.
Не серчай на них, мадам. Ой, прости… мадемуазель.
Я сужу ведь по годам, да и что ж видать отсель….
Ты бы лучше по укладу, приняла б меня как надо.
В гости, что ли б позвала. Мы присели б у стола
и об том, об сём, без спеху, погутарили б со смехом….
Чтобы сказ не вышел скучным, а рассказчик больно ушлым,
коротко скажу вам так. Будто новенький пятак
через час сиял я ликом, лишь от благости великой,
сидя за столом в светлице у старушки-молодицы.
Самоварчик звонко пел в пару кротких децибел.
Кот под боком умостился. Слог певуч в беседах лился.
В общем, было по-людски. Ведь к Яге пришёл, не в скит.
Перед сном она, при свечке постелила мне на печке.
Пожелавши от души, чтобы сон мой плыл в тиши.
У реки я чуть продрог, вот и спал без задних ног,
без нужды о глупых бденьях погрузившись в сновиденья.

В вере я теперь до драки. Про бабулю, всё — лишь враки.
Добрый тихий человек. В одиночестве свой век
чьим-то умыслом влачащий, в дальних дебрях дикой чащи.
И с ногою перебор. Это ж только тать да вор
от незнания стенает, будто ножка костяная.
Две нормальные ноги. Хоть в избе почти ни зги
не видать, чтоб разглядеть. Коли сильно порадеть,
всё ж увидишь: у бабули, вовсе даже не ходули.
Так что, неча зря глумиться над старушкой-молодицей.

Поутру прощаться стали. Ждут неведомые дали.
Бабка в тряпку образок, да со снедью «тормозок»
на дорожку собрала. В слове миг не соврала.
Указала где ступать: где трясины, гать да падь.
Мне брехать вам нету смысла. Говорю как есть от мысли.
Жалко было уходить. Хоть и по сердцу бродить
мне давным-давно окрест. Жалко стало, вот те, крест!
Ты, коль будешь в том краю, справь-ка просьбочку мою.
Поклонись старушке низко за тот миг в пути неблизком,
где случилась наша встреча. Мне ведь вроде как полегче
жить теперь и верить свято, что в лесной тиши упрятан
не злодей какой ужасный, не мучитель к горю страстный.
А отшельница-ведунья. Бабка… добрая колдунья.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 96. Ежедневно 1 )

Про Бабу Ягу

977014_ 55
сказ-шутка

Как-то раз (уж вспомнить точно нынче даты не берусь),
порешил я, братцы, срочно, обойти походом Русь.
Читать далее

(Визитов на страницу 30. Ежедневно 1 )

Про Змея-Горыныча

811944_79
сказ-шутка

Так случилось, что тут скажешь, собрались погожим днём,
мельник (ростом с царску сажень), дьякон, стряпчий, под плетнём.
Стряпчий, в общем, был проездом, направляясь к дальней веси.
С воеводою уездным некогда служили вместе,
вот и завернул для встречи, вспомнить о былом с охотой.
Но уездный был далече, занят псовою охотой.
Мельник вроде как намерил, пользуя удобный случай,
стряпчего пытать о деле, испросив о всём получше.
Но видать, что не судилось о желанном разговляться.
Потому как вдруг разлилось, стало в небе проявляться
диво дивное, виденье. Дьяк присел от страху даже.
Да и мельник, зря за тенью, беспокойство всяко кажет.
А на небе, между тем, проступает образ странный:
Наперво, меж туч летел, застя сплошь земные страны,
то ли демон, то ли змей, что Горынычем все кличут?
Тут домыслить смей — не смей. Но, чтоб не внимать величью,
надобно не мыслить вовсе. Дьякон крестится, да с воем….
Мельник, шапку наземь бросив, будто с пчёл гудящим роем
бой ведя, руками машет. Стряпчий, всё-таки ж, столичный,
должен выглядеть чуть краше, сохраняя вид приличный,
ликом побелел до снега, да глазами страшно водит.
Ведь не каждым днём-то небо пляшет в странном хороводе.

Демон-змей меж тем, с небес, не спеша к земле слетает,
да взревев на весь окрест, у людей вопрос пытает:
«Дед мой прежде говорил, русский дух несёт над пашней!
Может, прежде и парил…. Нынче ж вымысел вчерашний
вижу в слове том далёком, зря как русич перевёлся.
Как его орлиный клёкот до конца в родах извёлся.
Где ж от витязей собранье, званное дружиной ратной,
что в полях весенней ранью, воротило вспять обратно
басурманина хазара? Нешто всё теперь свелось
к видам торжищ да базаров, где в чести обман да злость?
Что ж вы бороды стрижёте, лик босой щекой поганя.
В увереньях слепо лжёте в час рассветный летней рани,
что, мол, праведны в деянье, в Прави сея разрушенье?
Равно нищим подаянье, шлёте в требах подношенье.
Ни кудесник и ни волхв, вам теперь не служат мерой.
Всяк из вас теперь оглох, озабочен новой верой.
Ну, о пьянстве да кулачках, о срамной забаве с девой,
можно поминать лишь плача, как о страсти оголтелой»

Вот те на, смекает мельник, вроде и вступить готовый
в споры тут же, да не медля. Складно этот трехглавый
речи страстные ведёт. Кто бы мог помыслить прежде,
что не разорять придёт, а зачнёт журить прилежно
за забытость да неверье. Вот уж точно, век живи….
По всему видать, поверье можно править в новый вид.

«Ты, Горыныч не спеши…» — споры мельник затевает, —
«за чужого всяк решит, коль своё не задевает.
Разве ж Русь теперь по видам так уж сильно оскудела?
Разве ж так уж незавидна сила духа, крепость тела,
коей бит ты был ни разом? Может слишком долго ты
не общался с глазу на глаз с русским мужиком простым?
Нет, чтоб лишь лукавить даром, я, конечно же, не стану.
И чтоб дать отпор татарам, да чинить уроны станам
печенегов да хазаров, может силушки не хватит.
Но зачем, что для базаров мы лишь годны, слово тратить?
Может, иногда ленимся. Может, даже выпьем в случай.
Но, всё ж в вере коренимся — яйца курицу не учат.
А уж ящер и подавно. Ты уж не серчай, чтоб шибко,
но твоё явленье равно, или сходно, лишь с ошибкой.
Ты б летел отсюда прочь, чтоб не злить нас грешным делом.
Бед себе не напророчь, толк ведя об оголтелом….
Мы терпимы до поры. Но коль доставать ученьем,
можем всяческий порыв быстро превратить в мученья.
Ну, зачем ты к нам пристал, не спросившись, без подхода?
Было тихо, луч блистал, благом тешила природа.
Нет, ты взял, и всё испортил. Ну, как будто бы нарочно.
Не спросив ни «за», ни «против» занялся судить нас срочно.
Да таких как ты дружище, было столько, что не вспомнишь.
Только кто сказал, что ищет кто из нас какую помощь?
В общем, мой совет прими. Как тебе, совсем бесплатный:
не шипи и не греми. А скорее в путь обратный
возвращайся без задержек, не отсвечивая в тучах.
В будущем — помысли прежде: как бы сделать так получше,
чтоб не злить нас понапрасну, напрягаясь в лишнем тщанье».
Вот таким вот, словом красным молвил мельник на прощанье.

Змей немного помолчал. Развернулся для удобства.
Не ревел он, не рычал. Просто…, в лики неподобства
пыхнул яростным огнём, полымем в десяток сажень.
И осталась под плетнём пара кучек чёрной сажи.
«Что тут скажешь, так уж сталось» — поразмыслил он без спеха,
«Нет…, от храбрости осталось. Вот с умом, видать, прореха»

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 216. Ежедневно 1 )

Про Змея-Горыныча

811944_79
сказ-шутка

Так случилось, что тут скажешь, собрались погожим днём,
мельник (ростом с царску сажень), дьякон, стряпчий, под плетнём.
Читать далее

(Визитов на страницу 25. Ежедневно 1 )

Про лешего

885012_23
сказ-шутка

Расскажу, быть может, посмеётесь
прочитав всего лишь пару строк.
Но в одном уверен. Всё ж сойдётесь
в том, что нет в походе этих строк:
ни желания кого-нибудь обидеть,
ни по умыслу зачислить в дураки.
Просто, расскажу о том, что видеть
довелось мне как-то у реки,
где сошлись в занятиях рыбалкой
пара мужиков из ближних мест.
Речью тихой да не шибко валкой,
старый конюх оглашал окрест:

Как Ванятко прибежал, ещё все спали.
Знамо дело…, в зиму ночь длинна.
Но тотчас же, просыпаться стали,
разобраться в чём да чья вина.
А малОй блажил похлеще дьяка,
когда тот, осилив штоф с устатку,
крест с груди сорвав, им об пол брякал,
да с трактирными отплясывал в присядку.
«Бесы, бесы…!» — всё кричал без края.
Да по кругу зыкал диким взором:
«То нас боженька за смертный грех карает…»,
ну а дальше непонятным вздором.
Как угомонили — сказ отдельный.
Только, слава Богу, попритих.
Да на тихом слоге, речью дельной
пролилась рассказка, будто стих.
Он, Ванятко, из сиротских с детства.
С бабкой жил, да померла бабуся.
Старый сруб да банька — из наследства.
А ещё два сизокрылых гуся.
Может, кто мальчонку и жалели,
только нынче люди сплошь да рядом,
в безразличьях сердцем ошалели.
Вот и справны, в слове лишь нарядном.

«Только баньку истопить наметил…»,
— так он начал свой правдивый сказ, —
«у двери, ведущей внутрь, заметил,
к щёлке прислонённый чей-то глаз.
Я подумал, Митька озорует,
Сын соседский в сад частенько лазал.
Сколь уж лет как яблоки ворует,
а ведь пойман, не был так ни разу.
Я к дверям тихонечко подкрался,
по дороге хворостину прихватив.
Помнил, что соседский шибко дрался.
Вот и был для розг прямой мотив.
Только, как я дверь-то отворил,
тут же понял, что про всё ошибся.
Страх в душе тотчас заговорил.
Да ещё об притолок ушибся
со всей дури ясной головой,
Мне, от ясности. теперь лишь след остался.
А меж тем, из баньки взвился вой.
Будто кто, в несбыточном старался
чтобы докричаться до небес.
Я от перепуга чуть не помер.
В том, что выл не иначе как бес,
в том, что он вершил сей адский номер,
жгущих душу светопреставлений,
я не усомнился ни на миг.
Но застыл без всяких противлений
в путах тяжких бесовских вериг.
Как привык глазами к полумраку,
разглядел я братцы чужеродца.
Век бы полз во тьме по буеракам,
лишь бы не встречать того уродца.
Животина страшная до жути.
Уж, и не представишь, кто родил-то.
Как кузнец по пьяной лавке шутит,
видом схожий лишь с лесным бандитом.
Вам ведь ведомо, кто есть лесной бандит.
Леший, леший…. Кто ж, ещё-то будет.
Пусть и век дьяк ладаном кадит,
леших в нашем крае не убудет.
А косматый, между тем, без спеху,
с лежака настила слез проворно.
Клёкот из груди подобный смеху,
или переливу речки горной.
Глазом зорко обведя подворье,
чуть вздохнув, шагнул на белый свет.
Глянул вдаль на дикое межгорье,
будто ближним отослав привет,
головой кивнул, да молвил слово.
Я тех слов не слышал отродясь.
С каждым разом удивляюсь снова:
«Расплодилась сплошь людская грязь»».
После уж Ванятко завершил.
Будто чужеродец, без согласий,
без стеснений, для себя решил,
стать владельцем баньки в одночасье.
Мол, желанность проявилась в нём:
в этом приглянувшемся строенье,
не одним лишь, кстати, только днём,
жить и здравствовать по воле настроенья.

Стылой тишиной сквозило в доме,
как закончилась словес недобрых вязь.
Видно что-то ужаснуло в тоне
злого слова, про людскую грязь.
Кто ж таков, сей неизвестный пришлый,
и пошто глумиться в оскорбленьях?
Может он буддист, любитель Кришны,
что как будто смыслят в просветленьях?
За окном дворовый дурно воет.
От лишайной хвори хвост облез.
Старый ляпнул: «Можа гуманоид?»,
да со страху в подпол вдруг полез.

«Нешто нам пришельца след бояться?»
— встал с полатей Федька-свинопас, —
Не впервой ведь с нехристями драться.
Да и гнали прочь, поди, не раз.
Пусть ко мне на двор прийти не струсит.
Там и поглядим чего, да как….
А за то, что тешиться над Русью,
можем дать отведать и кулак».

«Ну, не ты, не я, ещё не Русь…»
— замечает из угла Савелий, —
«Я лишь тут отметить соберусь,
что до края все мы опсовели.
Чуть чего, так сразу в кулаки.
Будто и не знаем как иначе.
Может нужно вовсе не с руки,
толк умелый с чужеродцем зачать?
Может он с добром…. А мы, за вилы.
Может на душе туга-печаль?
Может духом светел, сердцем милый.
Ну, а внешность — ведьмина печать.
Пусть к нему пойдёт… парламентёр.
Это слово я слыхал в столицах.
Вон, Никитка… на язык востёр,
да умелец правильно молиться.
Он, коль чужеродец нечисть всё же,
скажет пару слов и сгинет бес.
Супротив молитвы бес не сможет.
Забежит за самый дальний лес».

«Чуть чего случись, Никитка сразу.
Будто больше нету никого.
Может лучше Фёдор первым разом.
Ну, а коль не сдюжит, иль того…,
не сумеет толком разобраться,
вот тогда и я к нему схожу?
Я ж ведь не герой, поймите братцы.
Да и дома — мамка, детки ждут…»

«А за дело порадеть, кишка тонка?»
— во весь рот осклабился Савелий, —
«Ты ж намедни в храме речь толкал,
об участиях в мирском, да общей цели.
Что ж выходит…, набрехал зазря.
Всё, для красного словца и расстарался.
Толк об общем, проще говоря,
утверждать лишь в слове-то и брался?
Ладно. Сам схожу, коль так выходит,
что заступников не сыщется окрест.
То кривая знать меня выводит.
Или подвела… под тяжкий крест.
Вы тут даром в колокол не бейте.
коль случится, что подзадержусь.
Эх, судьба моя, безродная волчица….
Помогай нам всем, святая Русь!»
Как Савелий уходил, то все молчали.
А о чём тут скажешь, чтобы к месту?
Только вот Федот вздохнул в печали,
опершись локтём на кадку с тестом.

Мало кто надеялись в селенье,
но, меж тем, Савелий возвернулся.
Брызгали искрой в печи поленья.
Покрывалом белым завернулся
дальний лог, и дол, и кедр старинный.
Промеж туч сочился лунный свет.
дикий зверь на снежные перины
ставил меткой свой неровный след.
Скрипнула входная. Шорох в сенях,
будто упрежденьем о пришедшем.
Для сидящих, светлым воскресеньем
стал Савелий, тихо в дверь вошедши.
«В помощь Бог, честному люду, други!
Уж не чаяли наверно и увидеть?» —
в пол поклоном воздаёт на круги,
не желая никого обидеть.
Сел к столу. Кожух, на лавку бросив,
дунул на ладони, согревая.
Общество молчит. Лишь взором просит,
да к рассказу нервно созревает.

Не мытарил: «Повстречался, братцы.
Повстречался, скажем…, на беду.
Мне б сперва чайком бы расстараться.
А уж после притчу поведу…».
«В общем, други, вышел страх не тот»
— отдышавшись, начал гость желанный, —
«Не от видов исходил на пот
я, вошедши в Ванькин срубчик банный.
Нам страшиться лешака пустое.
Он и сам не радый лишней встрече.
Ну, а что у Ваньки встал постоем,
так постой ведь временный, не вечный.
Скоро, очень скоро, восвояси
уберётся этот странный гость.
Ну а сказ его, мне вывод ясен,
будем грызть, что пёс дворовый кость.
Помнится намедни, ты Федот,
к нехристям причислил без остатка
весь известный нам лешацкий род.
Мол, живут, лишь горестным осадком,
да помехой для житейских буден.
Здесь дружок, ты явно перебрал.
Спорить жарко мы с тобой не будем.
Ты ведь от незнаний лишь соврал.
Православный он. И нет в том спора.
Это я со знаньем вам скажу.
Наш до маковки, до края, до упора.
Коли нужно, тотчас докажу.
Только речь не в том и не затем,
чтоб выискивать теперь меж нами сходства.
Мы с ним в баньке добрались до тем,
что не ровня всем его уродствам.
Главным делом, сообщаю всем:
ждёт нас, скорым делом, Страшный суд.
И не мыслю вас стращать совсем.
Не сношусь на слух иль пересуд.
Просто говорю: грядёт расплата.
И не через годы, а теперь.
Уж Вершитель в весях за распадком
посохом своим стучится в дверь».

«Это как…?» — не понял свинопас, —
«всех нас спалят в адовых кострищах?
Где ж они отыщут дров запас.
Нас ведь погляди, мильёны, тыщи?»

«Дурень ты Федот, уж извиняй.
Нешто не смекнёшь что в адском крае
(с нашим бренным миром не ровняй)
не земною силой всех карают?
Так уж вышло, как мне молвил леший,
оборвалось в небесах терпенье.
Умным слогом больно долго рещил.
Мол, свели мы суть творений в тленье.
Вот за то мы все теперь и вины.
Да не только мы. Весь белый свет.
Не упрячешь правду за овины.
Сплошь натоптан наш негожий след.
Здесь тебе и про людскую грязь….
В домыслах копаться нету проку.
Дел людских — черёд, цепочка, связь,
Большинством, всё числится в пороках.
Так что Федя, если ты про нечисть…,
раньше помозгуй, а кто она?
В зеркала взгляни. Ведь недалеча.
На соседа зыкни из окна….»

Чем закончил пересказы старый конюх,
не случилось мне услышать, так уж вышло.
Синеву небес на серость в фоне,
подменили тучи. Дождь по крышам
застучал привольно да желанно.
Заспешил я под шатёр дубравы,
где дубы в движении жеманном,
кажут веткой путь до переправы.
Может посмеяться над простыми?
Нечисть, ведьмы, вурдалаки, леший…
Только вот зачем-то в мыслях стынет,
из глубин сознанья вдруг воскресший,
некий парафраз про память рода.
Тот, что славен добротой оков.
Мол, жива лишь мудростью народа,
матушка-земля спокон веков.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 88. Ежедневно 1 )

Про Кощея Бессмертного

OLYMPUS DIGITAL CAMERA
сказ-шутка

Прошлым летом, на Купала, прокатился слух по весям.
Местный бондарь, хитрый малый, шаря в ловах по полесью,
странный образ повстречал, у реки присев на роздых.
Сразу даже закричал от обличий страшно грозных.
Признавался, грешным делом, что не помер чуть со страху.
Наперво взопрел всем телом, промочив насквозь рубаху,
да уж после вознамерил драпать в чащу без оглядки.
Вот уж в чём нам не откажешь то, в уменье «смазать пятки».
А злодей, так бондарь мыслил о своём нежданном встречном,
в травы сел без задней мысли, да негромким просторечьем
мужику приветы шлёт. Где-то даже и с улыбкой.
Бондарь мыслит… переплёт, пусть пока в надежде зыбкой,
но опасностей не кажет. Может драпать и не стоит?
Погутарим…. Может скажет, с коих нужд я удостоен
знаками его вниманья. Как-никак при ремесле….
Видом (будто б с пониманьем) здравице чужой вослед,
бондарь тоже шлёт поклон. А на трав ковёр садится,
ставя ногу под уклон. Чтоб в любой момент пуститься
в бег, что царский скороход. Доверяй, но бди безмерно.
Если хочешь, чтоб восход завтра радовал наверно
и твою окружность глаз. Будь готовый. Щёлкать клювом
двух попыток лес не даст. Хоть и знать про то не любо.

«Не могу никак признать?» — зорко щурит бондарь глаз,
— «С виду вроде ты и знать. На руке блестит алмаз.
Плечи кроет плащ парчовый. Брошка в три золотника.
Нет, с Емелькой Пугачёвым не сравнить тебя никак.
Ты, видать, из благородных. Только, успокой меня:
как сквозь заросли да броды ты пустился без коня?»
Незнакомец не молча. Лишь сперва, о чём-то тихо
в недовольстве проворчал. Да вскочив на ноги лихо,
крикнул: «Значит, не признал! Дожил. Хоть с тоски завой.
А ведь прежде всякий знал. Даже пьяный вестовой,
увидав хоть раз однажды. Перед ним, Кощей Бессмертный!
Почиталось самым важным, позабыв о том, что смертны,
слать ко мне богатырей. Всё, чтоб смерть мою обрящить.
Жгли в болотах упырей, изводили леших в чащах,
заточив в каменоломни. Водяному морду били….
Сразу даже не припомню, сколько нежити сгубили.
Про коня ты вспомнил вдруг. Был гнедой, да вышел весь.
Всем хорош был верный друг. Так хорош, что лишней лесть.
Лишь одно…. Он, без причины часто всех подряд лягал.
И от ентой дурачины, дружка верная, Яга,
в синяках всегда ходила с фиолетовым оттенком.
Часто по лесу бродила лишь на ощупь. Как по стенке.
Вот, теперь иду пешком, чтоб с роднёю не портить дружбы.
Хорошо хоть не с мешком, или с торбой. Мне ненужным
всяческий съестной припас. Я ведь всё-таки бессмертный.
Мне намедни свинопас предлагал зипунчик сменный.
Мол, зима придёт, гляди, заболеешь, грешным делом.
Что мороз не навредит, ни душе моей, ни телу
я его и так и этак, тщетно силил понимать.
Даже был на слове крепок, поминая «душу, мать…».
Всё равно не понял он. Лишь в ответ пожал плечами.
Я на остров Авалон, к крестнице своей Моргане,
в зиму езжу всякий раз. Там, и солнце, и трава….
Жаль, что вьюнош свинопас не слыхал про «острова».
Ладно. Ты то, что молчишь? Нешто тоже за яйцом?
Если так, то зря кряхтишь. Говорю тебе в лицо:
сил не хватит, не достанешь. Как ещё… кишка тонка.
Раньше землю рыть устанешь, чем увидишь ты закат
жизни славного Кощея. Так что, даже не надейся.
Не пойму порой вообще я, хоть и лбом о стену бейся.
Что же жаждет по итогу тот, кто жизнь мою закончить
отправляется в дорогу? Ведь известно, плохо кончит
кто нацелен на убийство, пусть и в сказочных мирах.
Всякий склонный к злым витийствам мироед и вертопрах».

Бондарь выждал понемногу. Поглядел Кощею в очи.
Распрямил неспешно ногу. Потянулся, крякнул сочно.
С головы картуз стянул. Вихры буйные пригладил.
И тихонько затянул, но уже на речку глядя:
«Про яйцо твоё слыхал. Мне об ём вчера в трактире
врун, болтун и зубоскал, прежде обозвав сатиром,
местный фельдшер, дед Игнатий, со значением напомнил.
Спать мостился на полатях, вот ко сну, видать и вспомнил.
Только что тебе скажу, чтоб на верный лад настроить.
Матку-правду расскажу, но…, вполне могу расстроить.
Яйца те, что на насесте, нынче много больше стоят.
Потому, на лобном месте ждать богатырей – пустое.
Не придут, и не надейся. Хоть, и сидя жди, хоть стой.
Хоть возьми с тоски напейся, вывод ясный и простой:
нет им дела до тебя. В вашем тридевятом царстве
тех, что в русский дух смердят, ждать занятием напрасным.
Ты уж извиняй, Бессмертный, только нынче так случилось,
что людское наше племя править доблесть разучилось.
Нынче подвиг богатырский некому вершить, поверь.
Проще в келье монастырской, наглухо прикрывши дверь,
заниматься песнопеньем. Вроде как, молясь о ближнем.
Ты не шли в ответ сопеньем. Понимаю, что унижен
ты таким раскладом дела. Но сказал-то я, по правде.
Нынче в мире обалделом только просят: «Христа ради!».
Я и сам не богатырь. Так, лишь встречный поперечный.
Сам, по чести, что упырь, извожусь в желанье вечно:
как продать, кому, за сколько? А вот так, чтоб по-простому,
лишь минуткой, да и только, поразмыслю, вторя стону,
что нежданно грудь пронзит. И забудусь в скором часе.
Храбрость в нас не егозит. Коли, сложен путь, опасен,
мы пойдём иной дорогой. Где указчик-знак расставлен.
Так что, уж не трогай тем, в коих русский дух прославлен
грозной бранью да победой. Позабыли мы о том.
Ты вот лучше мне поведай про дубы, про цепь с котом…»

Встал Кощей под слог венчальный, да неспешно прочь пошёл.
Видно, на рассказ печальный слов прощальных не нашёл.
Тихо шёл согбенный старец. Кто бы глянул — пожалел.
Вились мошки в поймах стариц. За горой закат алел.
Птицы по небу летели. В синь ярилась высота.
Яблони мели метели цвета белого в садах.
Но Кощей ступал не глядя. Синь, закат… какая малость,
если всё, лишь «Христа ради!». Если больше не осталось
в мире богатырской силы, для чего же жить вообще?
Как представить, что просили б, лишь в ничтоже слёзных тщет
Муромец Илья, Добрыня…? Вот уж точно, злой задачей,
разуметь: зачем же удаль подменяют слёзным плачем.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 402. Ежедневно 1 )

Про Кощея Бессмертного

OLYMPUS DIGITAL CAMERA
сказ-шутка

Прошлым летом, на Купала, прокатился слух по весям.
Местный бондарь, хитрый малый, шаря в ловах по полесью,
Читать далее

(Визитов на страницу 52. Ежедневно 1 )

Про бесовский сход

417880_17
сказ-шутка

Как-то вешним днём погожим, в пади за еловым лесом,
среди пней и бездорожий собрались на сходку бесы.
Старшиной на тайном сходе выбрали Свиное Рыло.
Меж чертей поверье ходит, что мол, их собрату было
уготовано так зваться, с самой давней той поры,
где всерьёз обосноваться, выйдя из лесной норы,
он решил в одном именье в подполе меж винных бочек.
У чертей сложилось мненье (пусть не всякий чёрт и точен),
будто б главный в местной знати со свиньёю схожий ликом.
Ибо, лишь обжорств занятье чтит в усердии великом.
Ну а бес, как тот же пёс, что с хозяйским схожий видом.
Вид тот в имени понёс. Пусть хоть вид и незавидный.
Ладно, что мы всё о нём…. Бесы ж неспроста собрались.
Коли в круг, да божьим днём, суд рядить без страху брались.
— Шлю нечистому собранью, — зачал Рыло словом сыпать,
— с прилежаньем и стараньем, да с почтеньем неусыпным,
сто поклонов и приветствий от щедрот своей утробы.
Чтобы избежать последствий, и побитым не быть чтобы,
без задержек намекаю. Собрались мы, братцы, в случай,
где для нас, для всех, мелькают знаки смерти неминучей.
Вижу…. Вижу по хвостам, точки ваших несогласий.
Всем из вас я слово дам. Только, в боле позднем часе.
Вам сперва услышать нужно, а потом уж строить козни.
Нам теперь держаться дружно, чтоб без драки и без розни,
надобно во что б ни стало. Если мы хотим и дальше
чтобы нам удачу слало. Верьте, ни на йоту фальши
или ложных страхов нет, в том, о чём теперь толкую.
То лишь тетерев к весне о пустом в сердцах токует.
Я же — о серьёзном деле. В общем, люд переменился.
Стал народ в земном пределе тем, кто в страшном сне не снился
никому из нас доселе. Вам ведь в чащах да в заречьях,
за грядой хребтов, расселин, не слыхать его наречья.
К слову. Давеча шишигу, и сноху её анчутку,
встретил с местным прощелыгой. Я ведь на подвохи чуткий.
Потому, при опасеньях, к ним подкрался незаметно.
Да под звёздной ночи сенью замер тенью неприметной.
Уж послушал, да услышал. Век бы мне тех слов не слышать.
Чуть не помутилось в «крыше», как проникся, чем же дышат
наши кровные сестрицы, потолкавшись меж людей.
И притом иной ярится, будто б самый злой злодей,
это я, хвостатый бес. Вот уж, право, где обидно.
Я вот мыслю, что с небес, тоже без биноклей видно,
кто и сколько в мире этом «настарался» в деле скверном.
Коль прислушаться к приметам, знают там о том наверно.

— Что-то я не понял, брат, — встал с коряги бес Дубравник,
— вроде, должен быть и рад, ты, что люди стали равны
в пакости и сумасбродстве нашей волосатой братье?
То, что предстаёт в уродстве череда людских занятий,
как по мне, совсем неплохо смотрится в твоём докладе.
Ну, а то, что мы оглохли, был ты в утвержденьях ладен,
оттого, что мол, далече занесло нас от людей,
счёл я, как бы здесь полегче…. Ну, не лучшей из идей.
К нам они без приглашений заявляются не меньше.
Даже леший оглашенный был на крепком слове венчан,
уж в такие чин да званья за потуги приструнить,
что теперь, как наказанье, чтит заботы хоронить
лес от этих сумасбродов. А кикиморы в болотах
да на речках возле бродов, прячутся в гнилых колодах,
как услышат по соседствам вопли от людских собраний.
Я и сам от их посредства — чередой площадной брани
убежденье подкреплять, маюсь живота расстройством.
Каждым третьим словом …ядь. Видно колдовское свойство
в слове том от глаз укрыто, коли в каждом предложенье
это слово столь открыто служит в связь и, в продолженье.
Я лишь не пойму. Зачем, ты стращал нас вымираньем?
Что, в делах иных никчем, ты узрел дурным стараньем,
где намеренье одно лишь — бесов напрочь извести?
Как по мне, теперь глаголешь, ты, как этот… трансвестит,
что кричит на марш-параде об обидных притесненьях.
Но, коль говорить по правде, без жеманства да стесненья,
я и сам бы эту братью утопил бы в пруд за весью.
Вот уж кто в моём понятье занят истым мракобесьем.

— Ты, Дубравник, — молвил Рыло, — возмущайся, да не слишком.
Я ж не тот, кого «накрыло». Кто в момент ослаб умишком,
накурившись всякой травки, что за ум заводит разум.
Или мыслишь, спор до драки, сдобренный обидной фразой,
я замыслил шутки ради, лишь в желанье сеять глупость?
Самому мне в злой награде этот бред, прости за грубость,
изгаляясь в объясненьях, по ушам братве «тереть».
Под сырой подвальной сенью, это, чтобы знал ты впредь,
мне милее во стократ, баловАть винцом отменным.
Но, как сказывал Сократ: «Мир кружится в переменах».
Нынче ж перемены душат, сводят толк в один лишь довод:
коли кто «слетел с катушек», непременно жди худого.
Мы, хоть неживая пакость, с точки этих… биологий,
но, коль мчащий сикось-накось, этот мир протянет ноги,
то и нам ведь, братцы, тоже, негде станет зло творить.
До корней волос, до кожи, эх, да что там говорить,
от рогов и до копыта, мы от дел людских зависим.
У разбитого корыта, хоть застрянем, хоть зависнем,
коли с человечьей Правью, что серьёзное случится.
И коль кто их не направит, коли, кто не достучится
к ним теперь, пиши – пропало. Ждут нас горькие дела.
Равно, что тот конь с запалом, закусивши удила,
привезёт нас люд честной в место, что похлеще ада.
В том, что страх не наносной, сомневаться вам не надо.
Ну, зачем, скажи на милость, станут нужными котлы,
где мы с радостью возились с греховодником простым?
Говорю вам — ад закроют. А бесовский штат уволют.
Вот уж, мыслю, той порою, ангел насмеётся вволю.
Нет, ему ведь, тоже край. Тела нет, души — тем паче.
Ведь ненужным станет рай, коль не станет тех, кто алчет
к кущам добрести наверно, чтоб вкушать там дивный эль.
Да, попахивает скверно…. Прямо скажем…, не шанель.
В общем, нудно что-то делать, и как можно поскорее.
Ибо положенье дела, как меня, совсем «не греет».

Тишина…. Молчали бесы. Только ёрзали хвостами.
Где-то вдалеке, за лесом, в мерном звуке нарастая
беспрерывностью звучанья, приближалась чья-то песня.
Гулким эхом отвечая, по примолкшему полесью
незнакомо, непривычно нёсся страшных смыслов звук.
Залихватски, звонко, зычно, равно дробь иль перестук,
равно взрыв: «…до основанья, этот старый мир разрушим…».
Бесы плакали навзрыд, затыкая с воем уши.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 82. Ежедневно 1 )

Про водяного

877011_62
сказ-шутка

Самый срок за слово браться, потому как нужно мне
скорым делом расстараться сказом о далёком дне,
Читать далее

(Визитов на страницу 46. Ежедневно 1 )

Про Ивана

116773_04
сказ-шутка
Расскажу я вам, ребята, про веселые дела.
Может, сказка старовата вам покажется сперва.
Но заранее рядиться, про скучна иль весела,
я не стану. Ведь рассказку мне старуха-ночь сплела.
Не смекнешь про эту бабку, то ли ведьма, то ли, нет.
Как ее ты для огляда поведешь на белый свет?
Так что сетовать злословить, это други, не ко мне.
Я ее ведь только слушал. И при этом, в полной тьме.
В общем так, один гвардеец, назовем его Иван,
порешил пуститься в дали, где гроза, дожди, туман….
Непогоды сплошь и рядом. Но едва ль удержишь ты,
мужика, что при настрое в достижении мечты.
Посидел Иван на лавке. Кулаком слезу смахнул.
Охнул, топнул и, пригнувшись за порог, крестясь шагнул.
Тут вослед вовсю завыли бабки, мамки да сестра.
Пес завыл – на хвост упала головешка от костра.
Но, Иван уже не слушал. Знал: свернешь, добра не жди.
Где-то он однажды слышал: «коль уходишь – уходи».
Вот и шел, не оглянувшись, не простясь, да поскорей.
Из-под шапки гнал он мысли, от сапог чужих курей.
Знаю. Хочешь, друг мой ситный, ты задать теперь вопрос:
«Шел по делу ль он? Аль снова, как всегда – вожжа под хвост?»
Отвечаю. Хоть на печке надоело мять бока,
ну, а может, боль-кручина вкрай достала мужика,
кто там знает. Но ведь главным вижу я иную роль,
Так сказать, другое дело, коли хошь, иную соль.
Он не стал лежать в мечтанье, что придет само собой.
Поднял зад, прости и двинул… Дольше спросом не неволь.
Потому как сказ мой длинный, а такие пустяки
лишь сбивают да тревожат, будто холодом с реки.
Так про что, я? А, Ивана, мы следим тернистый путь.
Шел он долго, неустанно. И порой, хотел свернуть.
Потому как хляби топи, а порой и кручи в ряд,
становились на пути том, много раз тому подряд.
Похудел Иван в дороге да щетиною оброс.
Стал, что пугало на поле. Но, какой с бродяги спрос?

Долго ль коротко тянулся путь в неведомый удел,
только Ваня вдруг наткнулся на хором. И обалдел.
Средь роскошества природы поперек изба стоит.
Чин по чину: дверь, заборы, да в окне огонь горит.
Я избой назвал-то сдуру, терем тот с резным крыльцом.
Уж вернее подошло бы смело звать его дворцом.
Но не суть. Иван наш чинно, не таясь, шагнул во двор.
И узрев чернавку-девку, с ней заводит разговор.

Не успел он братцы даже рот разверзнуть, спрос держа,
на крыльце явилась дева. Вся румяна да свежа.
И с высокого насеста, в такт, кивая головой,
криком, будто на допросе: Чей, откуда, кто такой?
Но ведь Ваню скорым делом не смутит, ни крик, ни лай.
Разно видеть доводилось тем путем, что шел в сей край.
Потому он без надрыва, шапку прочь и гнет поклон.
Всяко кажет благодушье, видя в том и свой резон.
Мол, простите за явленье, без докладов да не в срок.
Шел, мол, мимо, да случайно заглянул на огонек.
Но коль барам не угодно, в сей, же миг покину двор.
(и уж вроде как шагает за высоконький забор).
Дева вроде как стихает. Гнев на милость воротит.
Пальчиком слегка касает бусин круглых малахит,
и уста в улыбке легкой расплываются тот час,
Ваню томно зазывая на узорчатый палас.

Сказ про то, как ели-пили, не достоин этих строк.
Скажем так: смеясь, чудили, Ваня с девой долгий срок.
Только как-то средь разгула, дева, вдруг преобразясь,
чуть ресницами моргнула и спросила: Слушай, Вась!
Ой, прости, не Вася, Ваня, я обмолвилась теперь.
Просто, мысль переметнулась. Я ведь помню, ты поверь.
Да! Так ты мне не ответил, от кого и где ты шел.
Где бродил. В каких державах. Что искал, да что нашел?
Не темни. Ответствуй правдой: что в родимой стороне
ты имеешь из наследства? Ваня молвил: Что на мне.

С девой вмиг удар случился. Навзничь павши на кровать,
с причитаньем да икотой стала ворот платья рвать.
Перемазавшись в румянах, да стянув с ноги башмак,
сквозь рыданье, вдруг спросила: Ваня, ты совсем дурак?
Нешто, дурень окаянный, ты решил, что здесь трактир?
Что любой здесь вхож в светлицу. Будь он с дырой иль без дыр.
Что распахнуты ворота для проезжей голытьбы,
и для всяких голодранцев знак развешен на столбы?
Собирайся, друг сердешный. Не гляди что ночь вокруг.
Вон ступай, чумазый леший. По себе ищи подруг.
Я-то дура, расстаралась, размечталась — мой денек.
Ну а ты выходит правда…, заглянул на огонек.

Вздохи, охи, расставанье, (хорошо, хоть не с битьем).
За забором Ваня ночью оказался тем же днем.
В небе звезды, в поле ветер. За душою ни гроша.
Да еще обидой ноет молодецкая душа.
Не хамил, и был приветлив, а у горла горький ком.
Почему, за что, ответь мне, обозвали дураком…?
Что за напасть-то такая. Подскажи ему и нам.
Что за притча, коль дурак, то синонимом — Иван?
Жалко Ваню, слов тут нет, парень вроде бы не плох.
По сегодняшней-то мерке, он ведь даже и не лох.
Просто шел с открытым сердцем. Чаял радости сыскать.
И совсем не знал, что душу, нынче мало отдавать.
К той душе теперь пристало сундуки с добром иметь.
Да и душу, коли можно, не грешно сменять на медь.
А сердечные потуги…. Ради Бога, не теперь!
Вот такая вот рассказка. Хочешь, нет, а хочешь, верь.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 91. Ежедневно 2 )