Русалки

русалки

Когда утихнет в час рассветный
гроза за дальним перевалом.
Когда дождинок рой несметный,
в красе сольется небывалой
волшебной радуги…, на плесе,
реки сокрытой дальним бором,
звенит черед многоголосий,
певучим дивным перебором.
То, в свежести зари приветной
русалки водят хороводы,
прощаясь в радости с приметой
ушедшей в дали непогоды.
Об играх водяных красавиц
не раз от стариков я слышал.
Когда поднявши кверху палец
(чтоб значит поважнее вышло),
иной из мудрых, долгим сказом
вещал о живших в речке девах.
Да чуть подслеповатым глазом
косил по большей части влево,
как вроде будто бы страшился,
чтоб кто из пришлых не прознал,
как он поведать нам решился
о тайне, что один лишь знал.
В те сказы верить, кто неволит?
Никто, конечно. Только дивность,
у сердца сладострастной болью,
сужденью множества противясь,
зовет в чертог, где будто есть
от древней тайны хоть и кроха.
Где дня безрадостного днесь,
не в зарослях чертополоха
лежит привычно. Вот затем
мы, хоть и молча, верим в сказы.
Да пьем взахлеб неспешность тем,
что душу тешат всяким разом.
Засим и я, заслышав притчу
о волшебстве речных красавиц,
почуял вдруг, как страстно кличут
рассказы стариковских славиц
меня, не медля в путь пуститься,
да поглядеть своим лишь глазом….
Я в объясненьях, чтоб проститься
не тщился вовсе. Горькой фразой
напутствуя мою дорогу,
лишь старый дьякон загнусавил.
Но я в решениях не дрогнул.
Простился, да наказ оставил.
Что, мол, де, коль не выйдет с миром
мне воротиться в край по сроку,
пускай мою пропажу — пиром
отметит сход. Повинен року,
ступил я в даль лесных просторов,
не мудрствуя в иных избраньях
тропы. Чтоб в долгом или скором,
но, всё же, выпал час свиданья.

Оврагов, просек, мне не счислить,
как перечесть и встреч случайных
со зверем разным, днем лучистым,
да темной ночью. Где, лишь тайным
сквозит пространство до небес.
Но, я уж пожил. Да немалым….
Засим, хоть если б даже бес
зашелся б криком небывалым
стращать меня в лесной округе,
уж вряд ли б я свернул с пути.
Понятий недруги да други
в местах, где я решил идти
не сыщешь вовсе. Ход не странен.
Ведь люда нет в лесной глуши.
А зверь лесной лишь чтит старанье,
когда нежданно затрещит
сухая ветка – прочь стремиться.
Но не искать от лишней встречи.
Ведь только нам душой томиться
в неведенье, ничуть не легче,
чем отыскать напастей ворох,
хоть и несущих только зло.
В исканьях праздных, мы, что порох.
Да всякий раз, коль нам свезло,
мы станем кичиться потугой
да убеждать собранье пришлых,
что лишь удача нам подругой.
Мол, как желалось, так и вышло.

Отвлекся. Между тем – настало.
В один из дней поры весенней,
когда рассветом прорастало
слепое утро. В тихой сени
старинных древ открылась явь —
река, в безбрежном обрамленье
лесного царства. Божья Правь
творений дивных! Посрамленьем
сии красоты выступали
для множества, что люд творил.
Дела богов в земле ступали
величьем благостных мерил.
Вот где воистину — для сказов,
что небылью иль сказкой числят,
хранятся небеса в алмазах.
Ручьи с живой водою чистят
земную твердь. Несметность кладов
уж знаю точно, здесь и есть.
Хранима век ползучим гадом,
здесь в свитках спрятана и весть
о силищах, что равны сдюжить
хлад богатырского меча.
А над волною в стае вьюжит,
призывом радостным крича,
досель невиданная птица.
Я даже оробел немного.
Припал к ручью воды напиться.
Да бросил посох на дорогу.
От странствий дальних притомился
мой дух теперь. Ведь час вечерний
в пространство свежестью пролился,
меняя белое на черный.
Уж в скорости трисветлый Ра,
в неспешном ходе, со значеньем
уйдет за гору. Луч играл
последних бликов послабленьем
в речной волне. Лесные духи
в обитель сумраки стелили.
Звенел сверчок, жужжали мухи….
Но душу мне теперь сверлили
лишь помыслы иных сложений.
И все — о том, зачем пришел
я в царство дивных положений,
да в верности ли я нашел
то место, где, быть может, станет
мне видеть хороводов праздник
красавиц нимф? Уж знаю, странен
для многих мой посыл проказник.
Но, я уж пояснял не разом,
что незадача серых дней
зовет порой потешить разум
от тайн, что ближе и родней
уж виденного, грешным делом,
столь раз, что и не счесть наверно.
Что всяк из вас душой и телом,
в желанье праведном да верном,
хотел бы рядом оказаться
со мной в тот срок у тихой речки.
Чтоб на мгновенье отказаться
от жизни, что подчас перечит
и здравости, и божьей воле.
Да…, впрочем, что там говорить.
Сколь ни скорби о тяжкой доле,
в словах ее не усмирить.

На глади всплески. Показалось?
Присел тихонечко под куст.
Плесканье эхом отозвалось,
но плес как прежде – тих, да пуст.
Камыш шуршит, как будто в споре
с порывом ветерка игривым.
По небу в сумрачном просторе
ползут вальяжно тучи-гривы.
Кудесник кедр качает кроной,
вздыхая в приближенье ночи.
Сорока ссорится с вороной,
что та, лишь о пустом пророчит.
Опять всплеснуло…. Тут же, смех.
Что перелив ручья по камню.
Проплыл над лесом старый стерх
под крик сносимый к упованью.
И вдруг…. Вскружило, зазвенело,
взметнуло в мириадах брызг,
сорвалось вскачь по всем пределам,
разбив чертог покоя вдрызг.
Нет, то не омут тяжко стонет,
не скрипы от старинных древ.
То, дальний плес в веселье тонет
в забавах дивных юных дев.
Все белокуры без изъяна.
Ланитами свежи, пригожи.
И сколь же граций в действе рьяном
в телах, в привычности, пусть схожих
с посадскими. Но как прекрасны,
да величавы жрицы речки.
Пытаться рассказать – напрасным….
Тут впору вспоминать о вечном.

Притих я. Даже, чуть дышу.
Страшусь нарушить ход веселья.
А в голове, лишь только шум,
как от щедрот хмельного зелья.
Но тут, пусть громко, но певуче:
«А ну, явись-ка перед взоры…!»
Как будто эхом в горных кручах.
Но, где те кручи, где те горы?
А то, что спрос ко мне направлен,
в сомненье я держать не мыслил.
И был тот спрос по силе равен,
что за спиной ружейный выстрел.
Встаю. Иду. Куда тут деться.
Ведь не бежать же без оглядки.
Хоть не пуглив я с малолетства,
со страхом не игрался в прятки,
да от беды иной не бегал,
но, все же, шествую с опаской.
И замерев у края брега,
иную мысль не чту напрасной,
что может, и пристанет мне
в бега пуститься от видений.
Чтоб в наступившем завтра дне
не числиться средь приведений.
«Кто ты, из сумерек пришедший
седой и странный господин?
Зачем за куст, в наш мир вошедши,
таишься ты…? Иль не один,
явился ты теперь без спроса
воззреть на добрые забавы?
Подсматривать купанье в росах —
худое дело. Не для славы!»
Вопросом молвила со смехом
одна из дев. Воссев на сланце,
да брызжа взором, что потехой,
стелилась телом, будто в танце.
А нежных ручек белой марью
все хороводила по кругу.
Из уст дразнящих киновари
приветы сыпала к подругам.
«Без помысла о злом, поверьте…»
Теперь уж я совсем без мысли:
«Один я здесь. Коль что…, проверьте.
И чтоб подсматривать — не мыслил….
Я…, лишь узнать. Верней, увидеть.
Ну, в общем…, убедиться лично.
Но, только — чтобы не обидеть.
Хоть верно знаю, неприлично
исподтишка глядеть на праздник.
Мне не сыскать в том оправданий…»
Я, как нашкодивший проказник,
вселил во взор печаль страданий.
«И что ж ты мыслил увидать?»
Речная дева смотрит строго.
Но в душу льется благодать,
как если б помечтав немного,
представить, будто ты – малец,
бежишь босой в лугов приволье,
с той верой, что не зрим конец
сему прекрасному раздолью.
«Узреть…, а если вы на свете…»
«Ну что, узрел…. Ступай теперь!
Смешны вы — взрослые…. Ведь дети,
уж больше ведают, поверь,
от всякого из вас, кто мыслит,
что быть не может потому лишь,
что Яви ход нельзя осмыслить
тем знаньем, где лишь мрак да тишь».

Чем мог я возразить в тот час?
Да вправе ль…. Молча повернулся.
Меж древ уныло волочась,
на прежний путь опять вернулся.
Обратный путь всегда короче.
Как не ряди, хоть в срок, хоть в версты.
Ведь торность нови не пророчит.
По ней ступать совсем уж просто.
Вернуться, делом, не из сложных.
Вот только жить-то дальше как?
Когда средь уверений ложных
всегда отыщется простак,
что вдаль уйдя, придет да молвит,
что все, что вымыслом считали,
лежит да далями безмолвий.
Что стоит лишь прийти в те дали,
как то, что знали — рухнет прахом.
И вдруг, нежданно, не таясь
поверим вопреки всем страхам
в ту явь, что раньше, лишь крестясь,
все гнали прочь от душ заблудших,
и не желали чтить как должно.
Что стали слишком в толках скучных
о непонятном осторожны.

Что мне осталось, спросит встречный,
когда вернусь к родным чертогам?
Остался дух от древа вечный.
Жар полдня, дальняя дорога.
Осталась на губах соленость.
Меж древ звенящие ручьи.
Хоть сладкая, но, утомленность.
Да блеск от рыбьей чешуи.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 18. Ежедневно 1 )

Исповедь запойного

Исповедь запойного
сказ-шутка

Он когда мне на ухо дышит,
веришь – нет, я его ненавижу.
Даже если не слышу, не вижу,
всё равно, до слезы ненавижу.
Читать далее

(Визитов на страницу 37. Ежедневно 1 )

Страга леса

Страга леса

Как умолчать о том, о чем наверно
неведомо людскому окруженью.
О том что кем-то и сочтется верно
немыслимым по мнений положенью
Читать далее

(Визитов на страницу 34. Ежедневно 1 )

Страга леса

Страга леса

Как умолчать о том, о чем наверно
неведомо людскому окруженью.
О том что кем-то и сочтется верно
немыслимым по мнений положенью
устроенном в привычном житие.
И все же я начну. С надеждой в сердце.
С желаньем скрасить наше бытие
созвучьем странных нот и дивных терций.

Случилось так, что в маленьком селенье
где и домов в достатке не отыщешь
чтоб правильным считать определенье
хоть весью, хоть посадом. Где лишь рыщут
по большей части ветры да дожди,
в один из дней весенней кислой хляби
малец родился. Спорить подожди.
Мне сказ вести по той морозной зяби,
а ты уж и с вопросом…. Дело верным.
Родился малый как и все доселе.
В мамани муках. Да и крик наверным
под покосившей и прогнившей сенью
родного дома слышал всяк кто рядом
был в час рождений подле ложа девы.
Всё как всегда. Ни в небе гром не грянул,
ни дрогнул лес. Лишь в крике оголтелом
вопил малец. От повитухи местной
прознали все кто за порогом терся
что всё в добре. Что впору квасить тесто
на пироги. Селеньем слух понесся
мол, вскорости на пляс да угощенья
с земным поклоном приглашенья шлет
девица-мать. Ретив в великом тщенье
народец наш на пиршества полет.
Век хороводил бы, конечно, если б смог.
Ну это так, лишь присказка не сказка.
Не о гуляньях повествует слог.
И мысль о пире вовсе не указка.

Текли по речке без задержек годы.
Малец взрослел. Старела подле мать.
Уж сколько раз скользил по небосводу
творец Ярило вряд ли распознать
дано простому. От наук не учен
возрос детинушка. Вот разве, что в уменье
на дудочке дудеть отцом приучен
был увалень. А так…, от праздной лени
слонялся по двору весь день-деньской.
Где камнем пташечку сшибет, где что подпортит.
Ходили слухи средь молвы людской
мол, не совсем в уме он, коль напротив
кого из местных вровень-то поставить.
Но это так… язык старухи чешут.
Ведь им, поди, всяк вымысел обставить
что правду…. Не моргнувши глазом сбрешут.

Однажды разгулялись непогоды.
Грозы такой давненько не видали.
Вот в той поре, в разгул самой невзгоды,
из непроглядной сумеречной дали
пришел в селенье странный чужестранец.
Ты спросишь отчего же так решили
что он чужой? Лицо…. И ранец, ранец
что для походов всем служивым шили
плече оттягивал. И ранец тот по виду
не с русского плеча, как не мостись.
И вот еще…. Иному не в обиду
скажи в лицо: «А ну, перекрестись!».
И сразу ясно. Здесь же — все иначе.
Не то от робости, не то от уваженья
никто из местных даже и не зачал
с привычного к проверке предложенья.
А пришлый не простой. Смекнули все
как он к воротам встал в глухом молчанье.
Лишь непутевый да хромой сосед,
издавши возглас схожий на мычанье,
рукой повел, мол, кто ты, обзовись…?
А незнакомец лишь сверкнул глазами,
и в миг сосед, взметнувши руки ввысь,
с раскрытым ртом на полуслове замер.
Не знаю кем иль чем влекомый тайно,
но только вышел отворять ворота
отец детинушки. А дом-то ведь не крайним
в ряду стоял. И как там, от чего там
но, выбрал чужестранец для постоя
не самый лучший в поселенье терем.
На домысле ответы мало строят.
Уж лучше в то что видим, в то поверим.
А видеть довелось лишь в час рассветный,
когда с зарей притихла непогода.
Из-за ворот на солнца луч приветный,
под взор томившего в неведенье народа
ступили двое. Сказ про чужеземца,
что шел не глядя стороной, но в дали.
За ним сутулясь, чуть дрожа в коленцах
спешил детинушка. Селяне увидали
и то как без слезы да причитаний
им вслед родители, к воротам прислонившись
глядели молча. Коих начинаний
решил сыскать к скитаньям пристрастившись
дебелый сын, ответ не знал никто.
Вот разве бабки, как и прежде в шепот,
сойдя в суждении на поминальный тон
всё больше схожий на гусиный топот,
пророчили по глупости худое.
Но что возьмешь с живущих лишь от слуха.
Досужий вопль не разольешь водою.
Да на роток платок кривым старухам
уж не накинешь. Пусть друг дружку тешут.
Глядишь, в словесном соре глянет свет
от правды звуком. Всякий вздор замешан
как не крути, на быль из прошлых лет.

И снова минули в былое времена.
Ушло в сырую землю поколенье
что в памяти хранило семена
от прежнего порядка да ученья.
Состарились и те кто проводил
беднягу сына в дальнюю дорогу.
Хоть боль разлуки срок не укротил,
но в душах замирились понемногу
и нынче лишь вздыхали да глядели
на пыльную дорогу, что к селенью
широкой да ухабистой постелью
стелилась будто знаком к обновленью.
По третьим петухам в поре осенней,
когда жнивье в росе, а хлад туманов
хранит окрест под непроглядной сенью
где всё в смешенье яви да обманов,
к знакомым уж воротам подошел
усталый путник. Хмарь не позволяла
чтоб разглядеть пришельца хорошо.
Видать в тот час не всякому являла
неведомая сила дозволенье
чтоб сопричастно лицезреть приходы.
Засим и тайность в ходе появленья,
и скрытые за маревом подходы.
Пришедший путник не стучал, не звал,
лишь молча ждал чтоб вышли да впустили.
А может чуял, иль наверно знал
не мудрствуя в излишествах усилий.
Открыли и впустили. Вновь — без крика.
И вновь без слез, того же причитанья.
Как в прошлом в перехожие калики
свели дитя. Быть может в тех скитаньях
давно уж сгинул увалень в далечах?
Коль так, то жаль. Вреда ведь никакого.
Когда детишки… в жизни всё же легче
брести по старости к последнему порогу.
Ан, не о том…. Про то кем был пришедший
немалый срок сам староста не ведал.
А ведь в порядках — всякий в весь вошедший,
во двор где властью прозванный обедал
обязан был явиться в тот же час.
Но пришлому видать не до порядков.
Не новью. И у нас-то ведь подчас
не всякий овощ вровень с всеми в грядках.

С тех пор и понеслось. Покой да тишь
сменились в веси страхом да волненьем.
За всем что вдруг стряслось не углядишь,
но кой о чем скажу по дозволенью.
Вот наперво. В селенье с давних пор
велось для всех да делом уж привычным,
не закрывать ворота на запор.
Хоть волчий вой морозящий да зычный
порой и долетал из дальних мест,
но случаев чтоб волк проник в подворье
не числилось. Храним от бед окрест.
Как впрочем и простыл помин о воре.
Но нынче будто сговорились все —
хоть ночь, хоть полдень, поводом не служат.
Теперь без исключений всяк сосед
через забор с иным соседом дружит.
Про птиц…. Про тех, что воронами кличут.
Нет мы не дикие и слышали не раз
как в синем небе журавли курлычут.
И друг соловушка не разом тешил глаз.
Но только воронов доселе не видали.
Чтоб по плетням рассевшись в час зари
сии пришельцы будто что-то ждали….
Мне старый дед намедни говорил
что ворон – не к добру. Примета злая.
Мол, в мир загробный ворон этот вхож.
Смотри, и псы в дворах совсем не лают.
А ночью воют…? Будто в сердце нож
те повести и мне, и даже братцу
что с супостатом в бранях был не раз.
Он и с медведем сладить рад стараться.
А тут гляжу, на двор не кажет глаз.

В один из дней случилось местным ловчим
на заимке в лесу ночлег устроить.
Сошлись к костру без всяких проволочек,
да ну рядить сколь волчьи шкуры стоят
теперь на ярмарках. Ведь живы лишь от лова.
Для пашен мест в краю не по достатку.
В лесной тиши да в темени, для слова
раздолье. Хоть в ногах гудит с устатку.
В чащобе треск? Примолкли мужики.
Кто знает, может леший подле бродит?
Холодный ветер вдруг донес с реки
как шелестит камыш у мелководий.
И снова треск. Но нынче ближе, четче….
Весь сон из мысли испаривши разом
неясный звук недоброе пророчит.
А доезжачему от нерва тик под глазом
уж селит в спешности. Луна и не плывет.
Застыла, будто зрит теперь в раздумье
кто ж там балУет так, что душу гнет
пропасть в тенетах страшного безумья?

Немая тень на край поляны встала
под серебро от лунного сиянья.
Ни возраста, ни чина не пристало
в ней разглядеть за темени влияньем
да черными одеждами, что крыли
недвижность стати что вдали застыла.
Волнений духи мысли в мрак укрыли.
А страх за жизнь что хоть и чли постылой,
вдруг льдом сковал и плоть, и скорбный дух.
Не в шутку оробели мужики.
Казалось что и блик костра притух
от яви странной. Только мотыльки
ночной поры, в беспечности кружили
по краю полымя от жаркого кострища.
Да кроны древ как будто ворожили.
Рука по умыслу легла на топорища
у множества из тех кто встал на роздых.
А как иначе…? Ведь не разобрать
кто селит в души холодом морозным.
Кто чтит что может всласть озоровать,
да не спросившись должных разрешений
постой усталый явью беспокоить.
Бедой сквозит от тайных совершений.
И нет от памяти, чтоб сердце успокоить
примет из прошлого. Не вспоминал никто
чтоб среди ночи здесь в тиши прохладной,
вот так, без спросу вдруг являлся кто
в луны сиянье. Будь она неладной.
Уж нерв не в силе выжидать развязки,
а глаз слезит от пристальных воззрений.
И бег от времени, что путь болотом вязким
течет в безмерности под шорох подозрений.

Сипатый голос…. Будто век в простудах
его хозяин прибывал доселе.
Но не удел, чтоб тщиться в пересудах
про голос нынче. Слог постели стелет
совсем не мягкие да нежные для уха.
Уж явным делом — сказ ведет безвестный,
что прожил жизнь не только лишь от слуха.
И нет уж разности, из пришлых он иль местный.

«Без всякой требы вам, смешные люди,
искать защит от топора да ружей.
В затворе этих девственных безлюдий
ваш помысел про страх совсем ненужный.
Сей край лесной в напастях толк не ищет.
Он жив от первозданного завета
какой для вас, от знаний истин нищим,
не шлет понятья должного привета!
Не шлет он по простой совсем причине:
Вы позабыли в распрях — кто вы есть.
За сонм притворств да в зависти личине
схоронен мудрый толк. Кривая лесть
да ложь-лисица в ваших душах правят.
Хоть в том признанье вам не по нутру,
От чести спрос лишь смеху нынче равен,
и по делам судить — напрасен труд.
Однако… кончился в лесном краю разор!
Теперь здесь я, и страга, и опора.
Невидим глазу мой ночной дозор.
И белым днем. Но крепче нет запора
от ваших вероломств, чем сила тех учений
от коих я старанье придержал.
Защитой верной от людских мучений
они прибудут. Пуля да кинжал
служить подмогой вам не станут, верьте.
Нет силы бренной равной силе духа.
И нет побед, коль бесы мыслью вертят.
Уж я-то ведаю наверно. Не по слухам».

Молчали мужики. Сопели часто.
Но слов не молвили хоть и каким ответом.
Оно понятным…. Всяк частенько шастал
в лесном угодье в мареве рассветном,
чтоб взять за раз не только сколь и нужно.
Хватали в жадности, что не могли снести.
Все жилы рвали в тщании натужном
чтоб дикой твари больше извести
чем скажем, тот же и сосед задира.
Мол, нос утрем. Пусть уважает наших.
И путь рогатина, пищаль или мортира
служили люду в тех добычах страшных,
от горестей простых иль от стыда
в делах худых уныний не знавали.
Лишь мнилось, что проворен да удал
был всяк из тех кто средь чащоб сновали
в заботах о поживе. Ладно уж…
Не судящий, да не судимым будет!
Вопрос в ином. Сей самозваный муж.
Кто он, пророчащий в потоке словоблудий
запреты да проклятья прежним ловам?
Кем наделен устой законов править?
Ведь за его холодным твердым словом
сомнений в том, что он пришел исправить
от прежних неразумностей, не сыщешь.
Но как тут спросишь, коль язык – мочалом.
В пустом сознанье только ветры свищут
и нет от мудрости, чтоб послужить началом.
Взбрыкнул кузнец. От слова, но не боле.
Он с ловчими частенько в лес являлся.
От барщин царской грамотой уволен.
Засим в характере его и проявлялся
ретивый норов частых несогласий.
Не мудрено. Свобода дух пьянит.
Призвав в подспорье звуки громогласий,
не кроя жара пышущих ланит,
встает с колен, вперед ступает смело
да глаз прикрыв прищуром, произносит….
Пусть и нескладно, не совсем умело
звучат иные речи в громком спросе:
«Ты кто ж таков, чтоб посрамлять да править
от нашей прежней жизни незадачи?
Кем послан ты, чтоб быть при полном праве
журить наш сбор за поиски удачи?
Мы хоть и добрый люд да чтим приветность,
но задирать нас пришлым не позволим.
Засим, такая для тебя ответность:
Ступай-ка прочь! Лишь сам, по доброй воле
не мешкая в ненужных промедленьях
из наших мест. А то ведь…. Час не ровен
проучим так, что в памятных продленьях
попомнишь. И не раз. Тебе не ровней
быть может мы. Козлу медведь не пара.
Ну, это так… для шутки иль блезиру.
Ты время нынче не расходуй даром.
Ступай как велено…. И разошлись по миру!»

Молчаньем долгим лес не окропил
пришелец странный. Перст вперед направил,
на тех кто зверя по лесам тропил,
да странным слогом тихо слово правил:
«Медведь козлу не пара? Добрый сказ….
Быть по сему! В решеньях всякий волен.
Мой приговор не чти за ведьмин сглаз.
Он – наказанье за беспутств приволье!»
И в миг, тот край где встал кузнец громило,
под треск поленьев жаркого кострища,
туманов непроглядностью затмило
всё в точный цвет седого пепелища.
Рассеялся туман…. И возглас дикий
от у костра застывших в круг сорвавшись,
понесся в лес. А страх тиранил лики
чредой гримас. В виденьях разобравшись
узрели все, что там где был кузнец,
стоит живОтина с козлиной бородою.
На шее дивности, что горестный венец —
блеск колокольчика. Но бедному постою
от непонятностей концов еще не видно.
В том месте где явился к ним безвестный,
тираня взор своим ужасным видом
восстал медведь….
Лишь шорох бессловесный
под сучьев треск средь топота сапог
и громкого от трудности дыханья.
Бежали ловчие. Быстрей чем, скажем смог
бежать косой от лисьего исканья.

Про кузнеца никто не знал с тех пор.
Вот только дед беспалый, старый рекрут,
глаголил будто в дальний скотный двор
козел прибился. Мол, водил на реку
под вечер козочек водицы пить студеной,
а тут из чащ лесных да громко блея,
бежит тот самый…, цвета ночи темной.
Ну он и взял по доброте жалея.

Лет пять – чтоб кто, да по лесу скакать.
Хоть даже и по ягоду детишки.
Не то чтоб шкур в подворьях не сыскать,
но даже и простой кедровой шишки.
Срок минул, но однажды всё ж решились.
Не мудрено. Кормилец лес-надежа.
В хозяйстве без подмог дела вершились
совсем уж скверно в том краю таежном.
А лес и не узнать. В дубравах ближних
возрос орешник от плодов тяжелый.
В полянах тихих — бархатом недвижным
ковры из ягод. В буйных травах, долом,
куда не глянешь мелкий зверь снует.
И не таится в чащах с перепуга.
В движенье быстром деловых сует
и серый волк, и рыжая подруга….
Краса и царь лесов самец-олень
застыл у края, взор сведя на общность
людского хода. Ежик, старый пень,
лишь для порядка острием топорщась
прополз к валежнику узревши белый гриб.
А люд идущий и дышать страшился
волной от свежести струившей с дальних грив.
Лишь малый дитятко порою гоношился,
всё порываясь веточку сломать.
Но дедов взор в потугу внёс смиренье.
Да…. Что рядить. Сильна природа-мать
и в мудрости своей, и в возрожденье.
Народец долгим сроком не гулял.
Чуток того, чуток чего иного.
Да всякий раз в усердье прославлял
и лес, и край, и милости от Бога.
Затем по той же тропке в весь вернулись.
И долгим сроком хвастали соседу,
как нынче к доброму в чащобах повернулись
дела в тот срок, где человека следу
не место было. Ну, а сход примолк.
Да думу думал, не забыв той встречи
что ловчим выпала. Да выводила толк,
что хворь от безрассудства страхом лечат.

Наверно ты устал, мой друг-читатель,
от повести про жадность да беспутность.
Поверь, я сам не страстный почитатель
рядить о том где доброте, лишь скудность
отведена. Но трудно в пониманье
молчать о том, что уж немалым сроком
мы перестали обращать вниманье,
и миримся с изъевшим нас пороком.
Мне мыслится неверным этот путь.
Коль промолчать, то зло взрастет в приволье.
Ещё прошу. Ты только не забудь.
Пусть если даже со слезой иль болью,
но уподобься в деле страге леса.
Ведь коли иначе, то жизни нашей вольной
однажды край наступит повсеместно.
И мир предстанет лишь пустынной голью.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 98. Ежедневно 2 )

Про водяного

877011_62
Самый срок за слово браться, потому как нужно мне
скорым делом расстараться сказом о далёком дне,
где случилось тёмной ночью старосте из нашей веси,
наяву узреть воочию, то, что может мракобесьем
некто из поповской братьи чтит прилежно да сурово.
Но ведь древние харатьи подтверждают слово в слово
то, о чём поведать ладен. И коль кто Фомой-неверой
всё относит к злой неправде, пусть со смеха должной мерой
мельком глянет да забудет. Без трудов понять, осмыслить.
Не озлюсь. Ведь все мы люди всяко-разно склонны мыслить.

В общем, так оно случилось, староста в уезд собрался.
Каплей от дождя сучилось небо. Дол листвой убрался.
Хоть и ранняя, но осень, в шаге дней неторопливых,
заслонила неба просинь стаей журавлей крикливых.
Путь далёкий, вёрст немало. Через лес лежит дорога.
Но забот об этом мало. На простых крестьянских дрогах,
уж не в первый раз мужик отправляется за гору.
И совсем он не тужил, что в лесу в ночную пору,
вновь придётся встать постоем. Что земля периной станет.
Для простых людей пустое, тот удел, что знатным странен.
День недолгий в вечер клонит. Хмур без солнышка закат.
В чащах, на пологом склоне, рассупонив рысака,
да собрав по кругу хворост, встал наш староста на отдых.
Слава Богу, с неба морось уж не сыплет. Вой голодных
волчих стай не слышно вовсе. Сытый нынче серый нелюдь.
Щедрая на сытость осень: не забудет, не обделит.
В сажень десять от постоя озеро в камыш укрыто.
Есть значение простое, от иных в незнанье скрыто:
коли, ты в лесу ночуешь, у воды ищи спасенье.
Мол, де, если пал учуешь в чащи тёмной запустенье,
то в водице, грешным делом, можешь переждать и выжить.
Мы ж с водой ровнее телом, неже со злодеем рыжим.
На ночь небо чисто стало. Тучки прочь ушли и скрылись.
Озеро пятном восстало. В мелкой ряби сплошь искрились
блики лунных отражений. Квакши хоровод рядили.
Действо вечных положений в царствии лесных идиллий
в сон клонило незаметно. Задремал усталый путник.
В рвенье ласковом, приветном, ветерочек добрый спутник
теребил вихры несмело, да играл с искрой в кострище.
Где-то в дальнем логе спела песнь любви на токовище.

Забурлила вдруг стихия. Разошлась вода кругами.
Будто вестники лихие, силясь чёрными боками,
волны вздыбились на брег с клокотанием да воем….
Вмиг проснувшись, оберег, в дрожи пляшущею рукою
староста, спеша, хватает, зря на дивное явленье.
Сонный след в сознанье тает. Место новым проявленьям
уступая без задержек. Нет, не трус он от рождений.
Просто ныне взор повержен в знаки странных наваждений.
А волна меж тем стихает, утолив свои желанья.
Вновь над водами порхая, крЫлами, что белой дланью,
машет бабочка ночная. Квакши вновь взялись за дело.
Ветерок камыш качает…. Разминая члены тела,
встал наш староста на ноги, да на круги взор поведши,
наперво лишь только вздрогнул. А затем уже опешил.
Что ж он видит…? На воде, на листах от лилий белых,
восседает странный дед. Ну, не дед, но престарелый
дядька с лысой головою. Без усов, без бороды….
Подозрение иное, будто марев белый дым,
виснет старосте под череп колкой стужей ледяной.
Забурлило спросом в чреве, да неужто ж, водяной?
«Водяной, а кто ж ещё…», — вторя мысли, молвил дед,
— «Не трудись на этот счёт. Извини, что не одет.
Только я ведь вроде дома. Это ты теперь в гостях…».
В тело жуткая истома, аж до ломоты в костях,
заползает склизким змеем, да в прилежности мостится.
В жилах кровь бежит резвее, заставляя вскачь пуститься
непростой сердечный ритм. В памяти огнём горит
то, что дьякон говорил. Мол, лихой стезёй творит
в буреломах да чащобах вертопрах с людьми не схожий
(как бы это мягче чтобы) вот — ни рожею, ни кожей.
«Ты милок, наплюй на дьяка», — снова дедка ночь взрезает,
— «Лучше б он поменьше брякал всё о том, о чём не знает.
Мне кикимора намедни о том дьяке нашептала.
Я б его за эти бредни наградил бы. Да немало
есть заступников при нём. А они ведь не ответны.
Ладно, пусть горят огнём эти злобные наветы,
что он сирым шлёт в умы. Всякому дано по вере.
Нынче беспросветность тьмы души застит в полной мере.
Ты-то в лес пришёл по делу, или так…, чтоб отдохнуть?
Наипервейший друг для тела, и про душу не забудь,
это, братец, лес-волшебник. Кто бы, что ни говорил.
Всякий в здравии ущербный, так мне леший говорил,
здесь в лесу обрящет силу, ту, которой и не ведал.
Это он провозгласил, в час, когда со мной обедал
толстым сладким мухомором. Если честно, местный леший
очень даже знатный повар. Я готовый клясться плешью,
что не сыщешь в нашем крае, кто б так точно и умело
поварёшками играя, знал бы поварское дело.
Ну, да ладно, бог с ним, с лешим. Что я, право, всё о нём.
Ты, гляжу, порядком пешим, даже если б белым днём,
хаживать, совсем не ладен? Это зря, поверь мне, зря.
Пеший ход всегда в награде для здоровья, говорят…».

Староста чуток остыл, разглядев, что ждать напасти
нет причины. Слог простым, на пример обычных «здрасьте»,
звуком льётся тихо в ухо. Да и в действе смирный с виду
тот, кого, скорее духом чтут селяне (не в обиду).

«А ещё мне леший ведал, будто люди в градах, в весях
тщатся действием зловредным. То обманут, то обвесят,
без забот, по миру пустят, лишь бы быть в своём доходе.
Всякий случай не упустят, чтобы даже при народе
оторвать, урвать, забрать. Правда, ль это…, или нет?
Да, ещё, что в слове «рать» прежних смыслов больше нет?
Ратью, молвил, числят нынче, всех обманщиков да вора.
И мздоимца он не вычел. Мол, хоть рати, хоть и свора,
их теперь по свету бродят, сея пустоши и горе.
Лишь от злого хороводят даже в землях, что за морем?»

Вот дела…. Не зря про нечисть молвят, взоры тупя долу.
В толках спорят да перечат, метя признаки по полу.
«Есть, конечно, врать не буду», — молвит староста чуть слышно,
— «И греха хватает люду. И законы будто дышло.
Только, что же к неразумным, ты счета-то предъявляешь?
Сам, поди, слывёшь безумным. Силу тёмную являешь.
В омут тащишь. Сети режешь. Лодки в щепу бьёшь о камни.
Да и старцы мудро рещат: «пропадёт, что в воду канет».
Так что, если рассудить всё по той же правде-матке.
Не тебе народ судить. Ты не краше нас в остатке…».

«Вон ты как…». Волна на берег выползаёт еле слышно.
Кто-то после скажет в вере — как должно быть, так и вышло.
Подобралась свет-водица прямо к старосте под ноги,
тот, лишь что, успел проститься, причитая по дороге.
Понесла вода беднягу по озёрной чистой глади.
Усадила на корягу, или пень?! Не очень ладен
был помост под тело застлан. Староста ни мёртв, ни жив.
Голос ровный громко, властно, прямо в ухо ворожит:
«Значит, стало быть, как вы, я такой же и не лучше.
И как сам я — таковым, сей момент, теперь улучен?
Эх, какая жалость, право, что я водяной, не леший.
Тот уж точно знатен нравом. И вообще, он больше здешний
неже я. Засим обидно. Он бы точно сделал верно
и того, кто б был повинен в обвинении прескверном
уж достал бы…. Будь покоен. Но ведь я не леший вовсе.
Ты, милок, сиди спокойно. Нынче я тружусь в вопросе,
что же делать мне с тобой? Сразу утопить, иль позже?
Мысли прямо прут толпой. Вижу, ты уж вдоволь пожил
на земле отцов да дедов. Повидал. Попил на славу.
Много разного изведал. Даже, знаю, на заставу
некогда служить ходил. Вроде как берёчь отчизну.
Трёх сынов на свет родил. По отцу справляешь тризну.
Ты ведь нынче головой в местной веси сходом правишь.
Не трактирный половой, а ответственный товарищ.
Вот что я тебе скажу, как ответом, друг сердешный.
Что я мыслю, расскажу, про сравненья ход потешный
что ты высказал теперь, как мне видится, лишь сдуру.
Кстати, не в пример тебе, я хоть нечисть, но культурный.
Потому ругаться, клясть я не стану. Нет в том прока.
Ты, гляжу, молчком молясь, нашу встречу к злому року
без сомненья приписал. Я опять скажу. Напрасно.
Рок — судьба, но не вассал тёмной силы, к злобе страстной.
Ладно. Ты давай послушай, кто из нас чего здесь стоит.
Кто плохой, а кто и лучший. Кто не гожий, кто достоин.
Я живу в озерном чреве, даже страшно вспомнить сколько.
По годам — листве на древе равен счёт мой. Ровно столько,
может даже чуть поболе. Уж теперь не вспомню точно.
Но одно лишь знать я волен — что есть свято, что порочно.
Здесь в воде мой дом родной, по-другому разве скажешь.
Нет травинки ни одной, что травинки…, капли даже,
чтобы я не знал, не помнил, в этих водах изумрудных.
С давности я душу полнил, даже в сроках злых и трудных,
лишь любовью к этим водам. Сохранял, берёг, лелеял.
Ибо ведал: мать-природа, сил нисколько не жалея
полнится одним стремленьем или чаяньем, как хочешь.
Жизни удержать в продленье. Ну, а ты о чём хлопочешь?
Или, скажем, в чём хлопочет всякий, кто людьми зовётся?
В чём старается и хочет? Как старанье отзовётся
на природном окруженье? Впрочем, зря я тщусь в надежде.
На вопросов сих круженье, мне честнОй ответ и прежде
не пришлось ни разу слышать. Лишь кривляния да лживость.
Не пойму, зачем так вышло, что любая в мире живность
лгать не может по природе. А людской толпе — дано.
Ладно. Мне о вашем роде, не домыслить всё равно.
Ну, так вот, про разность нашу. Я хранитель, вы транжиры.
Добрый я, хоть видом страшен. Вы же, в тще беситься с жиру
склонны лишь хватать да брать. Без заботы — чтоб восполнить.
Вот уж, правда, татей рать. Ни беречь, ни даже помнить.
Нет. Топить тебя не стану. Может статься ты заразный.
И в подводном мире станет проявляться всякий разный
ваш наследственный бацилл. Помолись, что леший занят.
Он, и злой как сарацин, и умелец в наказаньях.
Так что, помысел согрей тем, что я — не он, и знай:
с ним сравнить, так я добрее чем, к примеру, дед Мазай».
Понеслась опять волна на пологий тёмный берег.
Где-то на сосне желна отозвалась дробью-трелью.
Оказался наш мужик вновь у своего кострища.
Хлеб, котомка, блик дрожит на потёртом топорище.
Конь храпит, вожжа и сбруя так и есть на прежнем месте.
Лишь опять в холодных струях, будто знаком или вестью,
с неба пролилось дождём. Только старосте про дождик
мысль в сознанье не идёт. Чуть лишь отойдя от дрожи,
запрягает рысака, разыскав на ощупь дроги….
Месяц-странник свысока на тропинки и дороги
лучик шлёт из серебра. Ветерок чуть-чуть крепчает.
Но мужик совсем не рад, и красот не замечает.
Лишь одним он озабочен. Чтобы нынче, поскорее
разошлась завеса ночи. Что рассвет, пусть не согреет,
но избавит от видений, от которых чуть не помер.
На оглобле пляшут тени. Лошадь будто бы в попоне
чёрно-серой, серебристой. Не бредёт, а скачет резво.
Староста, в потуге истой мыслить правильно и трезво,
всё глядит через плечё (может, кто пустился следом?).
От виска к щеке течёт, дождь иль пот? Ответ неведом.

Долго в веси говорили, рассуждали так да этак.
И в конце приговорили. Мол, сплошные враки это.
Мол, привиделось с устатку старосте всё в сновиденье.
Ну, а дьяк изрёк в остатке, что от веры запустенье
побуждает к мысли глупой, еретичной да зловредной.
Хватит, мол, что дурень с ступой, баловАться всяким бредом.
Может дьяк и прав, не знаю?! Только, больно складен сказ.
Вряд ли староста бы сдюжил сочинить такой рассказ.
Да и нечисть в том рассказе вроде, как и невиновна,
что дорожка нашей жизни пролегла совсем неровно.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 144. Ежедневно 1 )

Страсти по хомо сапиенс

944728_65
Хомо сапиенс. Фразой чудною,
равной злой и обидной насмешке,
смысл в усталом сознании ноет,
без привычной для времени спешки,
расставляя слова по местам,
выскребая пример из реалий.
Жажда знать в пониманье проста
до и после явленья скрижалей.

Замерев у прогнившей калитки,
сплюнув за спину горечь и грусть,
промокая до дрожи, до нитки
от дождей непрестанных, берусь
рассудить, как же так получилось,
что — венцом сотворённый однажды,
стал теперь попрошайничать милость,
посчитав, что насущным и важным
есть не гордым избранником жить,
а влачить унижения рабства.
Что свободой решать — дорожить,
есть занятием, в общем, напрасным.
Сколько можно ломиться к корыту,
стыд и честь разбросав вдоль обочин?
Сколько можно держать не зарытым
тот топор, что на войны заточен?
Кто нас гонит в кредитные стойла?
Сами, сами… овцой на закланье.
Мозг взбодрив отравляющим пойлом,
скопом, с вечно протянутой дланью,
всё юродствуем да кривляемся,
чтоб ловчей объегорить друг друга.
Мы не просим простить. И не каемся.
Разучились. И с временем туго.
«Что имеешь?» — спросили бродягу.
«А что нужно, вот то, и имею».
«Что же, нужно?» — трясли доходягу.
«Что имею, то нужно, не менее…»
Можно, можно поспорить с скитальцем.
Можно даже — взашей, чтоб не умничал.
Только кто ж объяснит, хоть на пальцах,
хоть жаргоном блатным, типа, уличным:
Почему всё не так, как хотелось бы?
Почему всё в препонах да терниях?
И откуда взялись мягкотелости,
хоть и здесь, хоть в соседских губерниях,
там где нужно сказать — чтоб не смели.
И, не то, чтобы тронуть…, смотреть.
Как мы вместе и врозь не сумели
апокалипсис душ рассмотреть?
Славно песни поём, славно пляшем,
не встревожась что дудка — чужая.
Большинством уж не сеем, не пашем.
Что там «пашем». Уже не рожаем,
хоть бы что, что напомнило б нам,
что живём не безликой живОтиной,
что в анналах (не спутай с «анал»)
есть понятья «отечество», «родина».
Души сгнили, скукожась в душонки.
Здравый смысл в беготне износился.
Даже палец, костлявый и тонкий,
выбирая меж двух…, покусился
не на клавишу лечь, на курок.
Видно там он в спокойствии большем,
с той поры, где усвоил урок:
правый тот, кто от силушки мощный.
Нет понятья «чужая беда».
Если только мы люди, не звери.
Прави славящий люд никогда
не таился, скрываясь за дверью,
если….
Кто это встал за спиной?
То ль скулит, то ль в полголоса ропщет?!
В ухо сыплется слов размазнёй:
«Не стремись усложнять. Будь попроще…»

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 82. Ежедневно 1 )

Кирьяныч, пособи…

617003_54
Кирьяныч, пособи…! Устал немного.
Рука дрожит, лошадка извелась.
В конец замучила треклятая дорога.
Да вон еще подпруга порвалась…

Старик, степенно поведя рукою,
на облучок неспешно поднялся:
— Оно, видать, не бережешь покою!
Уж лучше б нужным делом занялся.
А то, все бродишь, будто неприкаян.
Чего-то ищешь. В далях жилы рвешь,
Вон, жеребец, до крайности умаян.
Глядишь, не в срок до смерти доведешь
себя, дружок, да матушку в придачу.
Уж извелась, все ждет, когда придешь.
Ну что, сыскал за далями удачу?
Аль вновь искать к заутренней пойдешь…?

— Да брось, старик, не время и не место,
теперь судачить о делах далеких.
Гляди дорога, будто в кадке тесто.
Раскисла напрочь. Да совсем не легким
конец пути мне видится в расстройстве.
А ты — о далях. Перестань злословить!
Еще припомни о былом устройстве,
где матерям не смели прекословить,
когда запреты клали на дороги,
да павши ниц, заламывали руки.
Прошу тебя ненужных тем не трогай.
Бог весть, что несть не попадя от скуки…

— А ты ведь, парень, не на шутку зол.
Видать обидели, иль может, обманули?
А может, в споре вышел пересол,
и все старанья в распрях утонули?
Ты не серчай. Сужу не по злобе.
Мы ж земляки и значит, вроде братьев.
Душа болит о всех, и о тебе….
Эх, было время! Вместе, славной ратью
вставали на невзгоды и печали.
Решали миром. Миром шли в подмогу.
В веселье сходом свадьбы отмечали.
Смех через край, а слез, совсем немного…

— Молчи, старик! Ушли те времена.
Что поминать, коль все теперь иное.
Иное время, люди и страна.
И нет для сердца счастья да покоя.
Ты что же думаешь, что я за просто так,
тащусь в неведомые дали от безделья?
Меняю прежние пути на новый тракт,
да пью взахлеб дорог хмельные зелья?
Пойми хоть раз, мой добрый человек:
я не ищу от скуки приключений.
Не стал бы тратить попусту свой век,
я в поисках страстей да развлечений.
Понять хочу…. Прошу тебя, поверь,
зачем мы здесь, и почему так плохо,
сегодня нам? Хоть режь меня теперь,
нет в бедах послабленья ни на кроху.

— Зачем же в далях ты ответы ищешь?
Тряхнул старик седою головой.
-Ужель решил, что дома мыслью нищи,
все без разбору. Хоть и спутник твой?
Спроси. Отвечу. Разве ж то задача,
чтоб спозаранку, да в далекий путь?
Считай, дружок, тебе теперь удача.
Потом «спасибо» молвить, не забудь.
Ответ-то прост. Не за седьмой печатью
таит его какой злодей былинный,
Хоть путь не мал к истоку да зачатью,
ответ, поверь, совсем уж, и не длинный:
Кусаем более чем, вовсе сможем съесть.
Хватаем в крайности, да не спросясь, а надо ль.
На горб свой тащим, что не можем снесть.
В отличиях — где плод, и где же падаль,
не держим знанья. Все нам недосуг.
Спешим, летим, по жизни кувыркаясь.
Уж обратились в страсти верных слуг.
Да зло творим без страху, и не каясь.
А Бог, все видит. Верно знаю сам.
Но что он может, коли все мы – дети.
Мы все твердим, что путь наш к небесам.
Что наказаньем здесь, на этом свете
теперь мы все. Вот, видно, в том и тайна.
Не дорожим, хоть лжем, что верим в Бога.
Что жизнь не сахар, новость не случайна.
То нам зачислено неверья злым итогом.

Недаром – век живи, да век учись.
Ай, да Кирьяныч, ай, да, сукин сын!
Что внешность зеркало, попробуй, поручись.
Вон дед, казался глупым да простым.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 79. Ежедневно 1 )

Витязь

655092_44
Не жив надеждой, будто, всяк поверит,
в чудных сказаний странную развязку.
Один, лишь глянет, а другой, отмерит
лишь то, что в паутине действа вязкой
для сердца милым станет малым сроком,
да позабудется в прошествии времен.
Всё, чтобы сказ тот не прослыл уроком.
Мол, сам все знаю, да вполне умен…

***
Проезжий странник в городок въезжает.
Как скажут после, городок старинный.
Чужой в сей край не часто наезжает:
пути-дороги в близости не зримы,
засим и редкость всякий незнакомец.
Вот разве, подустал, иль непогода…
Большим числом дряхлеющий народец
в том граде жил. Причины недорода
в семье иной сыскать совсем уж просто.
Затерян долгим сроком от общений
в лесов безбрежных океане будто остров,
вдали от властных догм да наущений,
тот град в степенстве возлежал великом,
и в неуменье — мыслить не как прежде,
для молодой стези с мятущим ликом
был мал, да нес несбыточность надежде,
что по ночам рождалась да желалась
от крохи знанья присланной из далей.
И только там (для молодых казалась),
способной обрести черты реалий.

Заезжий двор не густ на постояльцев.
Оно и лучше, в шуме проку мало.
Старушка у двери, в ладонях – пяльцы.
Уж давний срок, как рукоделье пало
в иное забытье за неуменьем.
А здесь вот, нате. Знают, берегут…
С поклоном чинным да благодареньем
за то, что есть, что память стерегут.
В просторной зале за столом в тиши
два мужичка. По виду вроде местных.
Зовут к себе: присядь мол, не спеши.
Отведай хлеба – утром мяли тесто.
Сажусь. Чего же, коли в добром просят,
отведать можно. Все ж с устатку легче.
А если между делом, что и спросят,
то, так и быть, без злобности отвечу.
Нет, не спросили, только лишь вздохнули.
Да глянув искоса, обмолвились. Мол, он….
В сознанье мысли стайкою вспорхнули,
что голуби с руки, заслышав звон.
Что там еще…? Гляжу на них с вопросом.
Что значит «он», и что таит отгадка.
Простите мол, я лишь тревожу спросом,
что про меня промолвлена загадка.
В чулан глухой не спрятали ответа.
Тот, что постарше, молвил с расстановкой.
Ответ таков, что представленье света,
сказалось мне лишь шалостью неловкой.
Мол, не сердись, он вдруг прибыл в раздумье,
у нас тут происходит дивный случай.
Давай на блюдечко с чайком по разу дунем,
да помозгуем, как бы сделать лучше.
Твориться в нашем городе явленье…
Ты ближе сядь. Побудь чуток меж нами.
Совсем измучило народ наш удивленье.
Бредет без малого уж третий год устами
рассказ. Но не досужий, все взаправду.
На дальнем крае, возле старых лип,
подобно шествию, иль нет, скорей параду,
проявлены в лучах, и стать, и лик.
В вечерних зорях витязь возникает.
С мечем булатным, со щитом, в доспехах.
И бродит в круг, на зов не откликаясь.
Как будто ищет в знанье, но, без спеха.

Кто, кто, приходит? Витязь? Да, в уме ли
вы нынче други? Сказки хороводят….
Неужто вы помыслить-то посмели,
что верить стану, что, мол, кто-то бродит?
Я, что же, выгляжу таким вот простаком.
Иль может, виноват угар похмельный?
Порой, ведь знаю, предстает в таком…
картин черед, коль в проклятущем зелье
утоплены и здравье, и рассудок.
Тогда, понятным делом, режьте бредом.
Бывает ложь лиха, но не подсудна.
Иную сказку слушать и не вредно.
Примолкли старцы. Снова вздохи, взоры.
Обида гложет…? Что ж дурачить пришлых.
Не всяк ведь стерпит россказней позоры.
Как путем вели, таким и вышли.
Но тут, который прежде, всё молчал,
в глаза взглянул и словом одарил:
Когда отец мол, колыбель твою качал,
да ангел над твоей душой парил,
к безвинности да благу призывая,
мы, с братьями — отечество спасали,
К прощенью да пощадам не взывая,
о смертном дне порою забывали.
Рубились насмерть, встав горой за Русь.
Ты уважай нас, хоть совсем немного.
Неужто мыслишь, что притворна грусть,
да небылицей выстлана дорога?

Теперь уж я, в молчанье да раздумье.
А ведь и правда: толку в лживых бреднях
мне не сыскать. И хоть сей сказ бездумен,
каков приход, такая и обедня.

Продолжили рассказ. Однажды утром
нашли у дальней речки пастухи
посыл, составленный рукою чьей-то мудро.
Не то, чтоб притча, или там стихи….
Но, некое подобие скрижали.
Пластом гранитным обратясь на свет,
на камне вещей вязью возлежали
слова-ключи, пролившие ответ
в умы и души местных горожан.
И хоть спокойствие не зримо в прибавленье,
посыл тот чтут, и знаньем дорожат,
предвидя в скорости от муки избавленье.

Ответ в умах и памяти прослыл
примерно так. Мол, пусть придет незваный.
В предел забредший случаем простым.
Не важным, череда заслуг да званий.
Он должен быть не стар, но и не молод.
Не пить вина, не баловаться в картах.
Бродить землей, что в добром пиве солод:
не тенью, преуспевшей в зле да карах,
но ищущим и мыслящем о светлом.
Несущим ношу собственных путей.
Да в слове всяком, мягком да приветном,
быть данником лишь благостных вестей.
В вечерний час, предписано ему,
у старых лип дождаться проявленья.
И с тем явленьем, мыслим, по всему,
наступит дней тревожных завершенье.

Кто ж им сказал, что я таков и есть?
Наивны старцы в вере да надежде.
Чтоб сей рассказ в старанье к уху несть,
о госте бы своем спросили прежде.
Но будто слыша ход моих суждений,
Их рушит тот, кто прежде вел беседы.
Мол, без прикрас да всяких осуждений,
не просим о себе хоть что поведать.
Все потому, что времени в запасах
совсем уж нет. Срока торопят в путь.
Хоть встреча та, быть может, и опасна,
но, помощью для нас теперь пребудь,
да не покинь в тревогах безысходных.
Ведь ждем не первым и не третьим днем.
В твоем лице читаем данность сходных,
и черт иных. И взор горит огнем…

Тревожит некое сомненье неустанно:
уж, и не раз читал, смотрел да слушал,
я сказ о Гамлете, далеком принце странном,
и повесть та, тоской селилась в душу.
Уж не с нее ль срисовано уменье
сих двух достопочтенных сторожил?
Тот сказ ведь и не пал теперь в забвенье.
В ином стихе да пересказе жил…?
А впрочем, ладно! Зреет разрешенье.
Коль честь по правде, то, не уваженьем
прописано идти на сход решенье.
Но новью, да загадкой положенья.

Как будто вторя давнему сложенью,
по небу тучи — серым покрывалом
ползут вальяжно сходством одолженью.
Да ветер крут в порыве небывалом.
До ночи срок совсем уж невелик.
За дальними горами луч светила
реке звенящей шлет прощальный блик.
«Журавль» ведром, как будто бы кадилом,
во след нам машет. Шлет благословенье.
Хоть и не ведает, зачем теперь ступают
три странных путника, по сердца повеленью,
в злой сумрак канущему липовому краю.

Пришли. Но старцам нет покоя.
Твердят, что им пора назад.
Я на послед взмахнул рукою.
Ступайте. Только — без засад.
Да чтоб подглядывать не смели.
Вернусь, коль будет Божья воля,
да бор, последнею постелью
не станет мне. Тогда в приволье,
всё сам перескажу по правде.
А нынче, чтоб там не стряслось,
подсматривать – ни, Бога ради!
К тому прощанье и свелось.

***
Как все случилось вспомнить труд немалый.
Ни громов злых, ни света представлений.
Уж небо хмурое закатом дозревало,
когда свершилось таинство явлений.
Тяжелой поступью по склону среди древ
ступил неведомый и грозный богатырь,
Виденье в тяжести убранств чудных, узрев,
поклоном до земли — пространства ширь
его встречала. Под ноги стелила
природных дел убранство покровов.
И что-то в дивной стати сердцу милым
селилось в душу благостью оков.
Он вроде и не знал где встал теперь я.
Но вдруг, не глядя: «Вовремя поспел….
Устал я от людского недоверья.
А плод ведь красен в той поре, что – спел.
Смотри…! Последний луч пронзает
громады туч. Светляк спешит обратно
укрыться в мрак. В пространство ночь вползает.
Великих таинств да преддверий врата
разверзнуть мыслит. Может даже данью.
А мысль пустая, что теперь хранишь,
престола датского смешным упоминаньем,
сведет тебя в безвестие да тишь.
Где все домыслил разум чужеземца.
Хоть должный знак умению отдать
совсем не лишне. Но, ты топчешь сенца,
да бьешься в дверь с желаньем отгадать,
не ту…
Молчи и слушай! Скоро я уйду.
Не мне повелевать времен движеньем.
Минуты встречи скорым сном пройдут.
Но верю, что оставят в сердце жженье,
пусть не в твоем, но, может быть у тех,
кому поведаешь о том, что здесь услышишь.
Кто жив теперь не глупостью утех,
но каждым днем, лишь жаждой правды дышит.
О…! Как несносна ноша горьких знаний,
о преступленье совершенном в прошлом.
Виновный в том не предан наказанью.
В сердцах людских обманов злых порошей
укрыта правда. Наглецы пируют.
Не чтя богов да требных подношений.
И память славных дней из душ воруют,
среди бессмыслия чумных опустошений.
Так слушай! В давнем сроке жил народ.
Могучий, белокурый, с ясным ликом.
В раденье добром всякий гордый род
творил мирское в знании великом.
Народ тот славил солнце, дух природный.
И помышлял лишь о любви и дружбе.
А за иной поступок благородный,
награду да хвалу он чел ненужной.
Великий Славен Род народом правил,
умами вещими посланников волхвов.
И всякий сущий в доброте и праве,
был преисполнен средь земных холмов.
Но! Серым днем, из дальнего предела
пришли жрецы, посланниками скверны.
Молва лихая птицей полетела,
что вера прежняя совсем теперь неверной,
да неугодной княжеским светлицам.
Молчал народ. Молчал, не веря князю.
Лишь хмурый взор в тиши бежал по лицам.
А новый день родился жуткой вязью.
Умолкли песни, запылали веси,
над градами повисли мрак да ужас.
От рек кровавых мир казался тесен.
И выли девы, в звуке страшном тужась.
Осиновой доскою нынче венчан
И красный угол в тереме ином,
И толк о том, что Человек — не вечен,
Уж бродит среди ночи страшным сном…

Но, верь! Об истине, в лукавстве умолчали.
А правдой то, что князь решился в жены
избрать девицу из заморской дали.
Заставой в том, корысти не лишенной,
служило давнее желанье чужеземцев
народа вольного стреножить славный путь,
Чтоб данность знанья не достигла сердца.
Таились в вере, что когда-нибудь
случится день и выпадет удача,
обманом злым, словенов непокорных
преодолеть! И вот, сия задача,
решилась, от желаний княжьих скорых».

Простите, что скажу, великий витязь.
Но, есть ученье, вещие каноны…
Прошу, на возраженье не озлитесь.
Но выбор в вере – данность. Не законы.

«Огнем и мЕчем веру не приносят!
И идолов в ночи не топят в реку.
В помин об удали, на тризне дух возносят.
Но не от жалости к рабу, не Человеку…!
Усопший раб. Каков итог от жизни.
Творивший время, вот итог достойный.
Как смеют гордость, в жалкой укоризне,
писать и грехи. И числить непристойной.
Колени — в главном. Вот уж где безмерность.
Зачем измыслили, порядок сей, понятно.
От рабской сущности сыскать на страхе верность,
конечно ж легче. Да жрецу внимать приятно.
Теперь, о главном. Солнце за горами,
а мы, лишь о причинах преуспели….
Те, кто теперь поют псалмы хорами,
лжецы и трусы. В раннем сроке пели
на землях наших здравицы веселью.
А в хороводах славили Ярило.
Чтоб быть с Отцом, не запирались в келью.
И не просили, но, благодарили.
Под деревом плодом обремененным,
искали рай. Но, только — не по избам,
где в полумраке свечкой просветленном,
снуют попы с кадилами, да в ризах.
И здесь, довольно…. Слушай, и уверуй.
Потери знаний нет. Они нетленны.
Мне ведомо, что ты в движенье верный
обрящил Путь. Что ищешь знак Вселенной
в умении и знаний прибавленье….
Благой настрой! Так должно всем ступать.
Не силой, но умом, преодоленье
намечено вершить. Не уступать
да не страшиться таинства иного.
А то, что в срок откроется – беречь.
Обретший знанье преуспеет в многом.
Божественных стихов благая речь
проступит в мысли светлым озареньем
про данность посланного людям бытия.
Лишь прозябанье ввержено в старенье,
да склонно сгинуть в замять забытья.
Храни и помни. Место укажу…
В надежде, что осмыслишь с кем делиться,
про путь затерянный теперь я расскажу.
Хоть не дубравой тихой будет длиться
его стезя. Кто ищет, тот – обрящит.
Кто верит в истину, тот к истине придет.
Твой разум, для тебя, вперед смотрящим
прибудет в странствии, и беды отведет…»

Усталый путник в городок не шел.
Нужда отпала. Липы замолчали.
Иной дорогой он теперь пошел.
А древа в след лишь кронами качали.
Простыл и след от туч на небе звездном.
Луна окрест одаривала светом.
Дышала даль прохладой, не морозом.
И горизонт во тьме сквозил приветом.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 80. Ежедневно 2 )

Пленник

532535100
В узилище сыром и полутемном,
в степях далеких, на краю земли,
в страданиях и духе угнетённом,
влачил унынье русский исполин.
Сей богатырь, прославлен был когда-то.
Но, минул срок, и годы взяли верх.
На ратном поле брани, черной датой
злой басурман на дол его поверг.
От раны тяжкой витязь изнемог.
В беспамятстве и был пленен врагами.
А друг, прийти на выручку не смог,
лишь потому, что лег вперед ногами
под тучей стрел татарина-бродяги.
Ведется издревле, на Русь походом шли
то…, с севера разбойники-варяги,
то, из хазарской выжженной земли
орда несметная на русские просторы
под полог ночи, равно стае дикой
наскоком дерзким и в решенье спором
неслась с огнем да залихватским гиком.

Теперь, средь сырости и темени подполья,
несчастный узник потихоньку слеп.
Все реже зрел красу картин приволья
во снах тяжелых. Да, вериги лет
несносным грузом на плечо возлегши
от радости удел не прибавляли.
И лишь однажды становилось легче.
Когда в рассветном сроке прославляли
лучи от солнца новый Божий день,
Один из них, сквозь тенета решетки,
отодвигал на миг сырую тень.
И в сердце витязя, пусть маленький да кроткий
восток надежды возрастал от веры,
что, может быть, когда-то, пусть не скоро,
но грянет срок, и плена сумрак серый
вдруг сменится. И вновь к родным просторам
он возвернется, как бывало раньше,
да станет в добром мире день-деньской
трудится в поте на родимой пашне,
под гомон плиц да громкий смех людской.

В один из дней, когда под жар ярила
ступить равно, что в полымя кострища,
седая степь вдруг враз заговорила
безудержным да звонким толковищем
подкованных копыт. Каган суровый
велел слуге дознаться, что стряслось.
Уж долгим сроком шаг спокойствий, ровный,
терзал бездельем тело, сеял злость
в душе мятущей воина-бродяги,
привычного к походам да седлу.
И в сердце нывшем от безмерной тяги
трезвон подков, что искрою промелькнув,
вселил надежды, что, быть может, с вестью
зовущей вновь к походному занятью,
схороненный от глаза пыльной взвесью,
спешит к ним тот, кто послан ханской знатью.
Осела пыль, открыв для взоров виды
что скорым делом, лишь в вопрос явились.
Укрыты в флаг аланский, что в эгиды,
совсем не призрачно средь жара проявились
дружина русичей с наместником от хана,
что к витязям приветным молвил словом.
Самум свирепый, соскользнув с бархана,
притих на срок. В речении суровом
несется весть посланника-вельможи…
Мол, по велениям Великого Кагана
все пленники, что нынче есть в острожье,
теперь свободны. Будто ураганы
слова те, в сердце воина ворвались.
Где видано, чтоб пленных отпускать
без выкупов? Хоть мысли в гнев сорвались,
он среди ссор не стал ответ искать.
Ведь спор с Великим, равен даже смерти.
И смельчака, что ладен в доброй воле
за ослушание, от грозной ханской тверди
узреть немилость, вряд ли сыщешь в поле.

Про то, как из темниц на белый свет
вели плененного, рассказ потешит душу.
Уж знаю точно, в мире больших нет
и быть не может радостей, где рушит,
да гонит прочь в забвенье явь деяний,
все то, что столько лет терзало сердце.
Где возрождаясь от былых страданий,
уже не держишь зла на иноверца,
а мыслишь лишь одним – свободы духом.
Да в каждом вздохе силы набираясь,
глядишь на небо, где лебяжьим пухом
в родимую сторонку пробираясь,
плывут два облака. И в этот миг великий
ты ладен, все простить да позабыть.
В тот срок лишь благость озаряет лики.
Ты, будто снова начинаешь жить.
Допытывать про то, как, так свелось,
что вдруг сыскался ключ к освобожденью,
он не спешил. Про то, что довелось
в темницах зреть, снеся лишь к наважденью,
не молвил слов. Лишь беспокойство слал
дружинникам-друзьям в иных вопросах.
Да, все про край, где рос, где мужем стал.
И не было концов в его расспросах.

Уж в пятый раз, как из-за гор высоких
всходило солнце, освещая путь.
Кричали квакши из речной осоки,
когда дружина встала отдохнуть
для переправы силы набираясь,
чтоб к полудню, в чертог родной земли
ступить как должно. К граду пробираясь,
что светочем манил теперь вдали.
Но тут дозорный витязь прискакал
на взмыленном коне да с раной в сердце.
На землю бездыхан почти что пал,
но прежде, молвил сказ об иноверце.
Он молвил хрипло, изошедши кровью,
что им вослед несется туча вражья.
Вздохнул глубоко, вскинул гордо бровью,
да помер, тут же, взоры будоража.
«Дарам от диких веры мало в мире.
А нынче, и подавно быть не может…»
Так молвил витязь, протянув к секире
могучу длань. Чтобы коней треножить
забот уж нет. Иной приспел удел.
Воздать татарину ответ по русской чести.
Широкий меч для этих славных дел,
потяжелей иного слова, весит.

Мала числом дружинушка для брани.
Ведь не на битву собралась походом.
Велел ей князь на слове в часе раннем
исполнить в срок зарок с чужим народом,
что, вроде как, о мире говорил.
Засим и шли, все больше как на встречу.
Да Хан Великий грамот надарил,
что всем, хоть поперечным, хоть и встречным,
в земле чужой, служили равно знаку:
не прекословь, мол, свято чти да бойся.
Блюди всечасно, да не суйся в драку,
и мыслями в сомнениях не ройся.
Однако, видно хан — не всем указом,
коль дол теперь, от топота дрожит?
Вон и березы, вдруг притихли разом.
Лишь старый дуб листвою ворожит.
Слетелась стая. Сгрудилась у поля,
Блистают обнаженные мечи.
Холодный ветер носит по приволью,
преддверие безудержной сечи.
Вот, и вожак. И узник, ныне бывший,
недолгим сроком узнавал кагана.
Халат, рукой умелой златом шитый,
черед движений резкий, ураганный….
Не смог смириться. Вот и весь ответ.
Такой не станет подчиняться слепо.
И нет в нем жалости, и страха тоже нет.
Глядит с прищуром, зорко да свирепо.
А тут и вестник, слогом еле внятным,
кричит: «Урус, сдавайся в плен тотчас!».
И далее — наречьем непонятным
несется звонкий залихватский глас.
Смешные дикие. Где видано, чтоб русский,
в поклонах спину гнул, коль, не молитва?
Ответом лишь «Урааа…!» взметнул над Русью.
И в дальнем поле закипела битва.

***
Все видел дуб. Как витязь жизни клал,
круша поганина пудовой булавою.
Как пал каган, разрублен до седла.
Как, целенный стрелой поник главою
могучий узник…. К вечеру, лишь ворон
хозяином над скорбным долом правил.
А злой шакал по краю крался вором
да в гнусный звук на ворона картавил.
Но, вдруг, все вроссыпь. В страхе, без оглядки…
Над мертвым полем закружились тени.
Нет, то, не нетопырь затеял прятки.
То, начат ход совсем иных явлений….
За русичами карны прилетели.
Чтоб души охранить до срока входа
в небесный храм. Ведь душам тесно в теле,
когда мертва в нем бренная природа.
Теперь те души карны понесут
к Святым Горам что носят знак Ярила.
Да над Великой Русью разнесут
благую весть, о непокорной силе
народа гордого, которому по нраву
пусть даже смерть, но, только лишь не плен,
Который чтится вольным, и, по праву,
Свобода – свет. Все остальное, тлен.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 67. Ежедневно 1 )

Русалки

русалки
Когда утихнет в час рассветный
гроза за дальним перевалом.
Когда дождинок рой несметный,
в красе сольется небывалой
волшебной радуги…, на плесе,
реки сокрытой дальним бором,
звенит черед многоголосий,
певучим дивным перебором.
То, в свежести зари приветной
русалки водят хороводы,
прощаясь в радости с приметой
ушедшей в дали непогоды.
Об играх водяных красавиц
не раз от стариков я слышал.
Когда поднявши кверху палец
(чтоб значит поважнее вышло),
иной из мудрых, долгим сказом
вещал о живших в речке девах.
Да чуть подслеповатым глазом
косил по большей части влево,
как вроде будто бы страшился,
чтоб кто из пришлых не прознал,
как он поведать нам решился
о тайне, что один лишь знал.
В те сказы верить, кто неволит?
Никто, конечно. Только дивность,
у сердца сладострастной болью,
сужденью множества противясь,
зовет в чертог, где будто есть
от древней тайны хоть и кроха.
Где дня безрадостного днесь,
не в зарослях чертополоха
лежит привычно. Вот затем
мы, хоть и молча, верим в сказы.
Да пьем взахлеб неспешность тем,
что душу тешат всяким разом.
Засим и я, заслышав притчу
о волшебстве речных красавиц,
почуял вдруг, как страстно кличут
рассказы стариковских славиц
меня, не медля в путь пуститься,
да поглядеть своим лишь глазом….
Я в объясненьях, чтоб проститься
не тщился вовсе. Горькой фразой
напутствуя мою дорогу,
лишь старый дьякон загнусавил.
Но я в решениях не дрогнул.
Простился, да наказ оставил.
Что, мол, де, коль не выйдет с миром
мне воротиться в край по сроку,
пускай мою пропажу — пиром
отметит сход. Повинен року,
ступил я в даль лесных просторов,
не мудрствуя в иных избраньях
тропы. Чтоб в долгом или скором,
но, всё же, выпал час свиданья.

Оврагов, просек, мне не счислить,
как перечесть и встреч случайных
со зверем разным, днем лучистым,
да темной ночью. Где, лишь тайным
сквозит пространство до небес.
Но, я уж пожил. Да немалым….
Засим, хоть если б даже бес
зашелся б криком небывалым
стращать меня в лесной округе,
уж вряд ли б я свернул с пути.
Понятий недруги да други
в местах, где я решил идти
не сыщешь вовсе. Ход не странен.
Ведь люда нет в лесной глуши.
А зверь лесной лишь чтит старанье,
когда нежданно затрещит
сухая ветка – прочь стремиться.
Но не искать от лишней встречи.
Ведь только нам душой томиться
в неведенье ничуть не легче,
чем отыскать напастей ворох,
хоть и несущих только зло.
В исканьях праздных мы, что порох.
Да всякий раз, коль нам свезло,
мы станем кичиться потугой
да убеждать собранье пришлых,
что лишь удача нам подругой.
Мол, как желалось, так и вышло.

Отвлекся. Между тем – настало.
В один из дней поры весенней,
когда рассветом прорастало
слепое утро. В тихой сени
старинных древ открылась явь —
река, в безбрежном обрамленье
лесного царства. Божья Правь
творений дивных! Посрамленьем
сии красоты выступали
для множества, что люд творил.
Дела богов в земле ступали
величьем благостных мерил.
Вот где воистину — для сказов,
что небылью иль сказкой числят,
хранятся небеса в алмазах.
Ручьи с живой водою чистят
земную твердь. Несметность кладов
уж знаю точно, здесь и есть.
Хранима век ползучим гадом,
здесь в свитках спрятана и весть
о силищах, что равны сдюжить
хлад богатырского меча.
А над волною в стае вьюжит,
призывом радостным крича,
досель невиданная птица.
Я даже оробел немного.
Припал к ручью воды напиться,
да бросил посох на дорогу.
От странствий дальних притомился
мой дух теперь. Ведь час вечерний
в пространство свежестью пролился,
меняя белое на черный.
Уж в скорости трисветлый Ра,
в неспешном ходе, со значеньем
уйдет за гору. Луч играл
последних бликов послабленьем
в речной волне. Лесные духи
в обитель сумраки стелили.
Звенел сверчок, жужжали мухи….
Но душу мне теперь сверлили
лишь помыслы иных сложений.
И все — о том, зачем пришел
я в царство дивных положений,
да в верности ли я нашел
то место, где, быть может, станет
мне видеть хороводов праздник
красавиц нимф? Уж знаю, странен
для многих мой посыл проказник.
Но, я уж пояснял не разом,
что незадача серых дней
зовет порой потешить разум
от тайн, что ближе и родней
уж виденного, грешным делом,
столь раз, что и не счесть наверно.
Что всяк из вас душой и телом,
в желанье праведном да верном,
хотел бы рядом оказаться
со мной в тот срок у тихой речки.
Чтоб на мгновенье отказаться
от жизни, что подчас перечит
и здравости, и божьей воле.
Да…, впрочем, что там говорить.
Сколь ни скорби о тяжкой доле,
в словах ее не усмирить.

На глади всплески. Показалось?
Присел тихонечко под куст.
Плесканье эхом отозвалось,
но плес как прежде – тих, да пуст.
Камыш шуршит, как будто в споре
с порывом ветерка игривым.
По небу в сумрачном просторе
ползут вальяжно тучи-гривы.
Кудесник кедр качает кроной,
вздыхая в приближенье ночи.
Сорока ссорится с вороной,
что та, лишь о пустом пророчит.
Опять всплеснуло…. Тут же, смех.
Что перелив ручья по камню.
Проплыл над лесом старый стерх
под крик сносимый к упованью.
И вдруг…. Вскружило, зазвенело,
взметнуло в мириадах брызг,
сорвалось вскачь по всем пределам,
разбив чертог покоя вдрызг.
Нет, то не омут тяжко стонет,
не скрипы от старинных древ.
То, дальний плес в веселье тонет
в забавах дивных юных дев.
Все белокуры без изъяна.
Ланитами свежи, пригожи.
И сколь же граций в действе рьяном
в телах, в привычности, пусть схожих
с посадскими. Но как прекрасны,
да величавы жрицы речки.
Пытаться рассказать – напрасным….
Тут впору вспоминать о вечном.

Притих я. Даже, чуть дышу.
Страшусь нарушить ход веселья.
А в голове, лишь только шум,
как от щедрот хмельного зелья.
Но тут, пусть громко, но певуче:
«А ну, явись-ка перед взоры…!»
Как будто эхом в горных кручах.
Но, где те кручи, где те горы?
А то, что спрос ко мне направлен,
в сомненье я держать не мыслил.
И был тот спрос по силе равен,
что за спиной ружейный выстрел.
Встаю. Иду. Куда тут деться.
Ведь не бежать же без оглядки.
Хоть не пуглив я с малолетства,
со страхом не игрался в прятки,
да от беды иной не бегал,
но, все же, шествую с опаской.
И замерев у края брега,
иную мысль не чту напрасной,
что может, и пристанет мне
в бега пуститься от видений.
Чтоб в наступившем завтра дне
не числиться средь приведений.
«Кто ты, из сумерек пришедший
седой и странный господин?
Зачем за куст, в наш мир вошедши,
таишься ты…? Иль не один,
явился ты теперь без спроса
воззреть на добрые забавы?
Подсматривать купанье в росах —
худое дело. Не для славы!»
Вопросом молвила со смехом
одна из дев. Воссев на сланце,
да брызжа взором, что потехой,
стелилась телом, будто в танце.
А нежных ручек белой марью
все хороводила по кругу.
Из уст дразнящих киновари
приветы сыпала к подругам.
«Без помысла о злом, поверьте…»
Теперь уж я совсем без мысли:
«Один я здесь. Коль что…, проверьте.
И чтоб подсматривать — не мыслил….
Я…, лишь узнать. Верней, увидеть.
Ну, в общем…, убедиться лично.
Но, только — чтобы не обидеть.
Хоть верно знаю, неприлично
исподтишка глядеть на праздник.
Мне не сыскать в том оправданий…»
Я, как нашкодивший проказник,
вселил во взор печаль страданий.
«И что ж ты мыслил увидать?»
Речная дева смотрит строго.
Но в душу льется благодать,
как если б помечтав немного,
представить, будто ты – малец,
бежишь босой в лугов приволье,
с той верой, что не зрим конец
сему прекрасному раздолью.
«Узреть…, а если вы на свете…»
«Ну что, узрел…. Ступай теперь!
Смешны вы — взрослые…. Ведь дети,
уж больше ведают, поверь,
от всякого из вас, кто мыслит,
что быть не может потому лишь,
что Яви ход нельзя осмыслить
тем знаньем, где лишь мрак да тишь».

Чем мог я возразить в тот час?
Да вправе ль…. Молча повернулся.
Меж древ уныло волочась,
на прежний путь опять вернулся.
Обратный путь всегда короче.
Как не ряди, хоть в срок, хоть в версты.
Ведь торность нови не пророчит.
По ней ступать совсем уж просто.
Вернуться, делом, не из сложных.
Вот только жить-то дальше как?
Когда средь уверений ложных
всегда отыщется простак,
что вдаль уйдя, придет да молвит,
что все, что вымыслом считали,
лежит да далями безмолвий.
Что стоит лишь прийти в те дали,
как то, что знали — рухнет прахом.
И вдруг, нежданно, не таясь
поверим вопреки всем страхам
в ту явь, что раньше, лишь крестясь,
все гнали прочь от душ заблудших,
и не желали чтить как должно.
Что стали слишком в толках скучных
о непонятном осторожны.

Что мне осталось, спросит встречный,
когда вернусь к родным чертогам?
Остался дух от древа вечный.
Жар полдня, дальняя дорога.
Осталась на губах соленость.
Меж древ звенящие ручьи.
Хоть сладкая, но, утомленность.
Да блеск от рыбьей чешуи.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 103. Ежедневно 1 )

Сказ о звере

977014_53
Поймали зверя. В клетку посадили.
Не силясь в осознанье, суд рядили.
Про здравость умысла в раденье злого лова
никто не молвил осужденья слова,
решив, что дикости пристало на запоре
век вековать. Что нУжды в долгом споре
о деле том, лишь бременем пустым
прибудут нынче. Что для всех простым
решенье видится, и уж конечно верным
в согласье с знаньем зверя нравом скверным.

За крепкими оградами заборов,
для зверя в сроке долгом или скором,
неведомо для знания людей,
тянулась череда унылых дней.
В прошествии времён и нрав, и пыл,
угасли верно в звере. Уж не слыл
рассказ о ярости да непокорном духе
его былом, в ином досужем ухе.
Лишь пришлый из чужого края гость,
метнув в него обглоданную кость,
смеясь дивился памяти былой
про злой оскал да жуткий волчий вой.

Не новью толк — коль гаснет интерес
(хоть зимней ночью оглашал окрест
морозящий надрывом волчий вой),
внимали мало. Выл, хоть зверь, да свой.
Засим и интерес, и беспокойства,
не рушили устоев да спокойствий
жилищ людских. Да что там…, на запоры,
решеньем неразумным, хоть и скорым,
оград надёжность запирать подчас
спешить не силились. И пробил судный час.

О вымысле в стихе не мни в презренье.
В свидетельство итогов, как в прозренье,
пусть ступит всяк, кто знаньем не обижен.
А смертной чередою тел недвижных
тропой, к свободе зверем проторённой,
следит от истины в забвенье погребённой:
Что зверь — есть зверь, и будет им всегда.
Что данность вольности — не талая вода,
блистает в краткости отведенного срока.
Черёд насилий — склонностью к порокам
прибудет на века в любом пределе.
И пусть на миг в душе не оскудеет
призывом радостным и страстным свет любви,
и каждый прожитый в земном чертоге миг
пусть сопричастность к благу мирозданья,
наполнит гордым и великим осознаньем.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 77. Ежедневно 2 )

Было Слово

811054_77
Я расскажу тебе, мой брат,
о том, что может быть услышать,
ты был бы вовсе и не рад.
И даже посчитал бы лишним,
коль не был бы от плоти плоть
таким как я… исконно русским.
Поверь, нет мысли уколоть,
иль уводить в чертоги грусти.
Я просто понимать пытаюсь,
зачем же так как есть теперь
живём, почти что пресмыкаясь,
взирая на чужую дверь.
Ту, за которой путь намечен
совсем не в тот далёкий край,
где жизни дух в добре лишь вечен.
И суть, не ад там или рай.
Но сутью… наш он, или нет?
И кто за нас решил однажды,
что весть от тысячи лишь лет
была для нас святой и важной?
В зеркал привычной кривизне
жить поспокойней да попроще.
Ведь руку барскую лизнёт,
но не укусит, не возропщет,
лишь только в рабский позумент
упрятанный от вещих знаний.
В рабах не сыщется момент
для гордости иль притязаний.

Святая Русь. Звучанье должно
на слове радует величьем.
Вот только, в летописи ложной
сей слог, в достатке обезличен.

«Кто в этих землях жил когда-то,
когда Христа ещё не знали…?»
Спросил, потупясь виновато,
у деда внук, что Ванькой звали.
Старик сперва, воды напился.
Колодезной, студёной, чистой.
С ответами не торопился.
Вприщур, на солнца круг лучистый
взглянул, вздохнул и молвил слово:
«Так сразу, внучек, не отвечу….»,
затем, взглянув на солнце снова,
повёл рассказ спокойной речью.
«Все пришлые привычным хором
тебе ответят… племя диких,
таилось, чуть ли не по норам,
в дремучести бескрайних тихих
лесов да гор. А как иначе
ответствовать способен тот,
кто о своём лишь только плачет,
а на чужое кривит рот?
Но есть и те, не тщись в сомненье,
кто вот уж множества веков,
сквозь стены лжи и град каменьев,
от знаний благостных оков
питают разум свой и душу.
Восстав над страхом униженья,
догмат учений лживых рушат,
снискав в народах уваженье.

Славяне…. Славен Род, и анты.
На иноземном – «раньше жили».
Они, не меньше чем атланты
с премудростью тогда дружили.
От тех потешных демократий,
что нынче в мире так известны,
волхвы писали на харатьи
не то, что лишь для князя лестным,
да хоронящим от волнений,
служило верною защитой.
Тот свод от вольных изволений
был писан буквой златом шитой.
Да, писан. Лжив писец заморский,
верша обман о нашем прошлом.
Хоть ведает, что в злом притворстве
он застит правду о хорошем.
Богов посланец – коловрат,
на стягах огненных славянских,
служил навек преддверьем врат
для новгородских да древлянских
богатырей. Где встав заставой,
они защиты станут класть,
венчая в ратном деле славой
лишь солнца пламенную власть.

Ты помнишь: «Раньше было СЛОВО.
И слово это было БОГ…»
Поверь, сказанье не условно.
Как равно, если бы сапог
мог послужить подпоркой верной,
чтоб дверь не заперлась случайно.
То слово молвлено наверно.
Хоть истин смысл схоронен в тайном.
Ответом…? В христианской вере
созвучье с старорусским «СЪЛОВО»,
преобладает той же мерой,
но только лишь, с иной основой.
Кудесник, волхв… зови, как хочешь,
лишь в слоге череду меняя,
в уменье доблестно хлопочет,
от истин смыслы сохраняя.
Здесь во-ло-сь подменив на съ-ло-во,
он: Волос, Велес, Вещий Лес,
хранит в достоинстве дословном
перед судом святых небес.
Да разве ж, внучЕк, только в этом
сокрыты истины от знанья….
От рода дух в запрет да вето
укрыт под страхом наказанья.
Знай. За улыбкою притворной
трактат о жизни нашей правит,
ни кто-нибудь, а шут придворный.
Любитель иноземных правил.
Но прочь ступает ночь Сварога.
Уж вскорости предвижу я,
добром мощёная дорога
в обходы, прочь от волчьих ям,
нас поведёт к единой цели —
восстать из пепелищ забвений.
Хоть инородец всяко целит
укрыть от правды в мрак затмений»

Такой вот, вдруг, ответ случился
для внука дедовским рассказом.
И пусть, неровно слог сучился,
в повторы ни единым разом
свалившись в жаре откровений.
Простите деда…. Старый он.
Ещё, быть может, от волнений
не схож на колокольный звон.
Но видно слишком уж хотелось
для внука деду расстараться.
Не всё, видать, ему успелось.
Но нет причин совсем не браться,
чтоб хоть немножечко, чуть-чуть,
пытаться отворить от истин.
Подобно солнышка лучу,
скользящему по новым листьям.

Нельзя же, чёрт возьми, чтоб в диких
нас числили в глумленьях вечных.
По умыслу, на злобном крике,
судить нас в спорах скоротечных.
Мы славный, вольной древний род.
Обманутый усердьем пришлых.
Не потому, что наш народ
не чтил Аллаха, Будды, Кришны….
Но потому, что лжи не ведал
в далёкой древности творения.
Для нас в честИ лишь та победа,
где правда судит без зазренья.
А впрочем, все мы правду знаем.
Хоть в большинстве её страшимся.
Мы, даже если что узнаем,
никак признаться не решимся
самим себе, что стали нынче
жить лишь затем, что так уж вышло.
Поверьте…, я себя не вычел,
хоть и сказал немного пышно.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 82. Ежедневно 1 )

Непохожий прохожий

54214681591838
«Ты откуда такой, непохожий прохожий?
Без пальто и без шапки, душа нараспашку.
Я в тулупе продрог до немыслимой дрожи.
Ты, гляжу, нарядился в одну лишь рубашку.
Ну, а коль заболеешь, простудишься крепко?
По уму ли шутить над крещенским морозом.
Лучше б взял да примерил пальто или кепку,
чем от глупости спорить с посланником грозным?»

Помолчал мужичок. По затылку почухал
узловатыми пальцами, знавшими труд.
«Козью ножку» неспешно извлёк из-за уха,
из-за пояса вынул огнИво и трут….
Закурил, на сугробчик присев без раздумий.
Глянул снизу наверх, заглянувши в глаза.
Не читал я во взоре ни зла, ни безумий.
Миг ещё помолчал, и тихонько сказал:
«Ты дружок не сердись на меня за правдивость.
Не пеняй на корявости слова иного.
Я и сам не однажды грущу да противлюсь,
что о смыслах вещаю в безмерности много.
Но попробую всё же, чтоб стало понятным.
Ты, как я посмотрю, не из наших, простых.
Может, кто и поведал бы более внятно,
и быть может, подольше б в тебе не остыл
след от тех красноречий, которые молвлю,
лишь простым пересказом забытых учений.
Путь по жизни для всех нас единый условлен,
а разнимся мы — лишь пониманьем значений.
За твоё беспокойство, мою благодарность прими.
Нынче редко встречаешь, кому ещё видима разница.
Нынче денно и нощно одно ведь над ухом гремит.
Воет равно, что бесы над падшими душами дразнятся:
О своём мол, пекись, о чужом не томись понапрасну.
Всяк, кто крепок во здравии, в помыслах — сам о себе.
За своё хоть солги, хоть убей, хоть притворствуя страстно,
разглагольствуй о зле на тебя ополчившихся бед.
Всё теперь так устроено. Страхи совсем потерялись.
Не боится никто, ни греха, ни проклятья небес,
в добродетель сердечную тропки совсем затерялись,
и на троне воссел лишь от кОрысти алчущий бес.
Ладно, я не о том…. Ты спросил о моих опасениях.
Не страшусь ли, мол, я, с холодами здоровьем тягаться?
У погоды, ты прав, настроенье совсем не весеннее.
И морозец, что мерин, привыкший без дела лягаться.
Только, я ведь живу от своих же несложных хотений,
где ни хворь, ни беда, не обрящут пристанищ и мест.
В жизни как… лишь тогда за плечами маячится тенью
безысходной судьбины несносный по тяжести крест,
где его призывают. Хоть словом, хоть даже и мыслью.
Кто творит нам судьбу? Кто верстает наш жизненный век?
И галопом нестись, или шествовать медленной рысью,
выбирает не кто-то, а только лишь, сам человек.
Чем напитаны люди от самых рождений до смерти?
Да лишь верою крепкою. Спорить — нездравость одна.
Ну, а разница в том, чем та вера горит или светит.
Этот страстный огонь освещает нам души до дна.
Коли скажешь себе, я мол, мал, ничего не зависит
от решений моих, и тем паче, от слов или дел….
В тот же час над челом, и твоею же правдой повиснет,
то, что станешь влачить от безликости скорбный удел.
Лишь помысли себе среди ночи под ветра рыданья,
стар, мол, я, да и хвори сильнее, чем прежде…
Тут же немощь на тело, безжалостно-горькою данью,
без задержек накинет дряхлеющих видов одежды.
Но реши для себя, мол, здоров я, безмерно удачлив,
всё, за что не возьмусь, получается справно и с толком…
Путь проляжет в добре, без стенаний и горького плача.
И не будет там мест, ни хуле, ни пустым кривотолкам.
Так что, всё — лишь от нас, от самих происходит по жизни.
Ну, а то, что виновных пытаемся вечно сыскать
не в себе — это только лукавство, которое даже на тризне
не спешит из личины на свет естество отпускать.
Всё от наших хотений. Как хочется, так и случится.
Хочешь быть при здоровье, при жизненной радости. Будь.
Ну, а коль неудачей, хоть мысль, хоть и дело сучится,
ты виновных ища, в зеркалах поискать не забудь».

Встал со снега мужик, пятернёй шевелюру взлохматил,
поклонился глубоко и двинулся тихо вдоль речки.
Шиллер, Гёте, Бетховен, Бизе, Страдиварии, Амати…
Нет, конечно же, гении, помнятся в памяти вечно.
Только вон как выходит. Простой мужичок возле брода,
а дарует не меньше, чем древности мудрый философ.
И в который уж раз, толк про вещую мудрость народа,
рассужденьем простым вычитает из списка вопросов.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 118. Ежедневно 2 )

В ночи

815332_89
В прохладной кроне дремлющего дуба
мостился на ночлеге старый ворон.
От дня заботы отдохнуть удумав,
укрылся в тишину за дальним бором.
Хоть срок от летней ночи не велик,
и зерна звезд, мерцанием дразнящим
венчая в бисер яркий лунный лик,
на землю свет спокойствия разящий
шлют без задержек, ворон не спешит.
Степенно топчет край на старой ветке.
Случайный шорох средь лесной тиши
да крик совы, что с перерывом редким
несется из глубин чащоб да просек,
не беспокоит. Ворон долго жил.
Для всех причин, что возникают в спросе,
давным-давно ответ он положил.
Устал, устал…! Не шуткой ведь, три века
жить, лишь попутно о себе в заботе.
Попробуй вон, да вскинь на человека
сей груз веков. Уж вряд ли по охоте
найдутся множества. А впрочем. Кто там знает.
И кто рассудит, данность не измерив.
Иной, и свой-то век не распознает,
открыв в истоке лишь чужие двери.
Сон не торопит. Да сверчок-невежда
затеял упражнения в старанье.
Вздыхает ворон, не сомкнувши вежды,
неся бессонницу, что горькое страданье.

Быть может, лишь от листьев тихий шелест,
иль ветерка призывная потуга…?
Но только, вдруг: «Не спится?» Может Велес,
обходит нынче спящую округу?
Ан, нет! Уж слышен в ропоте приветном
трепещущей листвы знакомый звук.
И ворон, рассудив, не ждет с ответом:
«Ты прав. Совсем не спится, добрый друг».
«Что там…, в миру?» Уж боле нет сомненья.
То, старый великан вопросом сеет.
Скрип корневищ, от долгого томленья
в плену недвижности, теперь по кругу стелет
дробящий треск. Но тут же, умолкает,
насытив члены радостью движенья.
В испуге диком среди трав мелькает
ушастый зверь. Не данью уваженья,
но большей частью от того, что с равным
явилась вдруг удача молвить слово
вещает ворон. Хоть и не заздравным
походом фраз, припоминая снова,
и снова, все, что виделось в скитаньях
над тленностью несовершенства мира,
устроенного только лишь в стараньях
людским уменьем. Равно, что секира
разит иное слово страшной правдой.
И холодеет дух в смолистом чреве.
За дальностью болот, что чтут оградой
нет беспокойств, ни в запахах, ни в рёве.

«Они сошли с ума. Деревья рубят!
Бьют зверя, не для трапезы. Для игрищ.
Водицу в реках без зазрений губят.
А на местах для солнечных святилищ
посады возвели. Да топчут, топчут….
Как равно пришлые, иль хуже… дикари,
каких взрастил лишь только дух порочный,
что и не ведает от доброго мерил».

«Неужто все прискорбно так теперь…?»
Задумчив дуб в потоке слов неспешном.
«Вот, после сих рассказов и не верь
пришедшим издалека в край наш лешим,
что в голос выли, будто нет житья
за дальними горами: хоть и в чащах,
а хоть, за сотни верст от их жилья.
Что нынче, ведьмин шабаш настоящий
не ведьмы правят. Бал у Сатаны
теперь сыскать трудов не составляет.
Неясным, лишь один вопрос застыл.
И что же так-то жить их заставляет…?»

«Прости, мой друг, но, не судья я вовсе,
хоть верно, что и пожил-то немало.
Но сколь уж раз я, в прошлом, да и после
пытал в ответе, все не доставало
сыскать от истин. Нет понятий в мысли,
зачем твориться в роде человечьем
чудная череда иных бессмыслий.
Ну ладно б, коль в бараньем иль овечьем
народе, повелась такая дивность.
Там ясно все. Баран ведь, что возьмешь…
Но здесь: и ум, и знанье, и пытливость.
А вот, зачем живут так — не поймешь».

Вздыхает дуб, и шелестом, дубрава
тем вздохам вторит, внемля слову птицы.
По небосклону тихо, хоть и браво
плывет луна. Проказницы зарницы
снуют шатром небес, то тут, то там.
Вступают в спор с зарей лесные духи:
мол, слишком хладны росы по цветам,
что ранним утром у сосны-старухи
поляны красят сплошь эфиром дивным.
Цветам бы надобно помягче, потеплее.
Но вестники зари — во всем противны.
От несогласий полосой алеют
у горизонта. Ворон задремал.
Без сновидений. Лишь немая пустынь
несла его в безмерности провал,
где нет, ни радости, ни смеха. Даже грусти
там места нет. Одна лишь, темнота.
Как равно в подземельях неприметных,
где злой колдун с медвежьей мордой Тал,
хранит на случай сумрак неприветный.
А дуб не спал. Не мудрено, однако.
Что ворон знал, для великана-дуба
вставало нынче лишь недобрым знаком.
Гремело в горьких мыслях звуком трубным.
Звало, не медля образумить, уберечь….
Да только, что он, пень трухлявый сможет.
Кто станет слушать о неправом речь.
И кто про мир иную песню сложит?

Вот, и рассвет. Мерцанье звезд бледнеет.
Луна величье за туманность прячет.
И хоть лишь чуть от темени виднее,
а первый луч еще совсем не скачет
по мокрому листу…. Грядет, грядет!
Аврора дышит в мире полной грудью.
И в скорости, уж белый свет пройдет
по тьме лесной, по тихому безлюдью.
Безлюдью…? Хорошо-то как звучит.
Как будто восхваляя первозданность.
Как все же мудро мыслится в ночи.
Не мудрено. Ведь ночь, от Бога данность.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 69. Ежедневно 2 )

Волчий князь

548241314
«Слыхали, давеча? В уезде по соседству,
опять задрали волки мужика.
Ну, нет на окаянных кар да средства.
Всё рвут да рвут. Скрадут исподтишка.
И ну…, всей стаей. Где уж тут отбиться.
Одни лишь косточки находят поутру.
А к волостному — пробуй-ка пробиться.
Погонят в шею. Где уж тут добру…»

Сей сказ в трактире. Вечереет рано.
В трактире полно. Яблоку упасть
не сыщешь места. Дед, в кожухе рваном,
что речь ведет, уж веселится всласть,
в рассказ все новые да новые прибавки
вплетая с каждым разом без зазрений.
Иные внемлют, вкруг составив лавки.
Иные пьют, не выказав презрений,
но, и не чтя рассказчика вниманьем.
Здесь каждый волен чтить свои резоны.
Дед не в обиде. Кажет пониманье.
Далеким годом, в ловчие сезоны,
рассказы равные тому, что здесь ведет,
уж нес не раз. Засим и краснобаем
прослыл в молве, что впереди плывет.
Но был к насмешке крут да несгибаем.

На улице морозище проказник
не шутками метелью разгулялся.
Чуть ближе храм, а вдалеке заказник.
Окрест мукою снежной извалялся,
да тенью от дерев играя в прятки
с луной-сестрицей, дышит паром рек.
Зима ведь ранняя. Еще свои порядки
Не утвердила…. Слышен на заре
еще, и гомон птиц спешащих прочь,
и дальний трубный зов лесного зверя.
Но сколь теплу продленье не пророчь,
зима стучится. Что, в окно, что в двери…
Усугубили. Дед, опять на круги
повел рассказы о коварстве волчьем.
Но стали уставать от басен други.
Но, чтобы не мешать, сидели молча.

Входная – настежь…. Что за баловство?
Лишь только молвил, на пороге гость.
Чтоб с местными…, не схож ничуть родством.
Медвежий полушубок, трубка, трость.
«Здоров, отцы!» Сам, молод да красив.
Широк в плечах. Косая сажень, к месту….
По нраву балагур, хоть чуть спесив.
Такому всякая б засваталась в невесты.
«Чего притихли? Кто ж нальет штрафную,
для гостя доброго за то, что опоздал?»
И взором с подковыркою балуя,
всему сообществу поклонами воздал.

«С каких заслуг, прикажешь угощать?»
То, отозвался за столом сидящий,
кузнец беспалый. Не спешит вещать
незваный гость. А в тишине смердящей
сивушным духом, зреет недовольство.
Сыскался мол…, пои его задаром.
Снесли к потуге праздной хлебосольство,
припомнив «гость незваный, схож тарам»

«Заслуга…? Ладно. Будет вам заслуга.
Такая, что не в силе и приснится.
Тут чей-то голос мне донес до слуха,
о волчьих шалостях шальную колесницу…
А поделом ли станет, братцы вам,
чтоб лет с пяток, про волка и не слышать.
Да знать на верности — по снежным покровам
разбойник серый вовсе и не рыщет?»

«У нас своих рассказчиков в достатке,
чтоб сказки сказывать под вьюгу да метель.
Ты видно друже, мыслью-то в устатке,
подвинулся чуток? Ступай отсель…
Не береди пустым рассказом души,
лишь за желанность кубок осушить.
Твоих бахвал никто не станет слушать.
Глядишь, в сердцах ведь могут порешить
намять бока. И помощи не сыщешь.
Иной рассказчик нам совсем не люб.
Пусть и немало дивного услышишь,
но, чтоб дозволить вам, дурачить люд…»

«Айда, за мной!» — шагнул к двери широко.
Вмиг распахнул, да замер на крыльце.
Кругом безмолвие. Куда не кинешь оком
белым бело. Доха на удальце
в распашку ходит. Глянул в небосвод,
да пальцы в рот…. И посвист молодецкий,
вспоров на версты снежный хоровод,
разнесся в дали пляской половецкой.

Сколь минуло? Кто ж скажет нам теперь.
Да только вдруг, со всех концов, украин,
бежит на зов клыкастый серый зверь.
Числом таким, что кажется бескраен
в родах своих, сих волчих стай приход.
А мужики…? Ни в шутку оробели,
воззрев, на сей безудержный подход,
под заунывные страдания метели.
Уселись серые. Да щелкая клыками,
поводят мордами предчувствуя удачу.
Надежда на спасенье мерно канет
в душе иной. А сердце, горько плачет
по памятной минутке, где спросил
безвестный молодец об угощенье малом.
Где на приветы не сыскалось сил.
А в мысли — здравья доли не достало.

«Мои полки! Мои лихие братья!
Вопросом, кто я? Волчий князь, в миру.
Так писано по древности в харатьях.
В тех самых, что вовеки не умрут.
Отцы, не бойтесь. Сгинут, как явились.
Да не обидят, ни единым мигом….
Назад ступайте. Что ж в дверях столпились.
В трактире, знаю, знатен квас с ковригой»

Какой там квас…. Про водку вряд ли вспомнишь,
когда вокруг сколь видимо для глаза,
бесчисленные стаи серых сборищ
гуляют в вольности, да мыслят всяко-разно.

Он снова дважды свистнул залихватски,
и стаи прочь пустились без оглядки.
Лишь знаменем, до жути страшным, адским,
завыл матерый…. Знатные колядки
устроились, однако, у трактира.
Кому сказать – лжецом сочли б в сердцах.
Когда б пищаль, иль добрая мортира
нежданно стрельнула у самого крыльца,
испугу б меньше…. Воротились в дом.
Трактирщик молодцу сребленный штоф подносит.
А тот, гляди…. Хлебнул чуток, на том
и всем спасибо. Большего не просит.

Вот как зашел, да так же — вышел прочь,
Простыл и след, уж только и видали…
За окнами давно стелилась ночь,
Мела метелица от глаза кроя дали…

***
Пять лет не скорым сроком пролетели.
Что говорить…, не видели волков.
Слова про князя кругом облетели.
Про свист, про штоф, про сборище полков
теперь в рассказах редко вспоминали.
А про свои же страхи, и подавно.
Но, летним днем известие прознали.
Известие, небесным громам равно,
на головы обрушилось под вечер:
за дальней весью волк загрыз девицу….
Рассказ о страшной да короткой встрече,
взывал под сердцем — покарать убийцу.
Про князя волчьего тогда и помянули.
А где сыскать-то, знанья нет в помине.
Хоть и в трактир сходить не преминули.
Ведь те, кто помнил, живы и поныне…

В легенде как…? И жизнь, и смерти, вместе.
Ты не пеняй на страшную развязку.
Покуда слог итога неизвестен,
мы тешимся иной словесной пляской,
и верим в то, что всем грядет удача.
Что ж. Может верно. Так-то быть и должно.
Но если вдруг, хоть кто-то не заплачет,
то как узнать — что искренне, что ложно?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 168. Ежедневно 3 )

В грозу

778259_54
Сегодня спозаранку почему-то,
всё как-то не заладилось. Хоть вой.
Часы на стенке в перестуке нудном…
Еще сосед, на правый глаз кривой,
с похмелья глотку драл не уставая,
да порывался поучать жену.
Дворовый пес, надрывно завывая,
спросонья отходную затянул…
За окнами, ну, как назло, дождями
усеяны, и даль, и ближний лог.
Забор, увешанный подпругами, вожжами,
да в сенях прохудившийся порог,
Прокисли напрочь. А тоска дерет…
Да так, что самому завыть бы впору.
Коль знал, что так случиться наперед,
то засветло б не встал. И нет тут спору.
Ну, встал, так встал. Чего уж тут теперь…
К бадье с водою босиком прошлепал.
На божий свет толкнул входную дверь,
да запрягать буланого потопал.
Заботою пристало — к логу править.
На заимке осталось нужным дело.
Чтоб дождичку, да прыти поубавить,
не суждено. По вспаханным наделам
без устали, да в бойком прибавленье,
все льет да льет. Как будто в небесах
исполнилось знаменьем повеленье:
потоп библейский в пашнях да лесах
пролить без промедленья новым делом.
Не дай-то, Бог! Еще не пожил вовсе.
От мысли странной, оторопь по телу,
под странный звук от края ближних просек.
Буланый недоволен равно мне.
Кому ж охота по грязи елозить.
В избе тепло. При чарке да огне,
глядишь, и тот потоп не так уж грозен.
Однако, грешным делом, тороплю.
И конь, хоть с неохотой, но рысцою
прибавил в беге. Этим годом лют
волков приход. Морозящему вою
внимали не единожды в метели.
И не ленились в частоте окладов.
Следы от жутких пиршеств канители
не прибавляли малости отрады.

Сруб почернел. От деда, как наследство
достался к радостям в те дальние года,
когда с чащобы таинством соседство,
казалось главным в жизни навсегда.
Однако, двери…? Запирал намедни.
А тут гляжу, отворены до края.
По уваженью, вроде, не последний…
Так, кто ж без спросу скарб мой задирает?

«А, ну-ка…! Выходи, покамест с миром!
Кто там еще в чужом дому резвится?»
По сердцу я совсем уж не придира,
но коль обидят, то могу и взвиться.
Ответом скорым чернота провала,
что за проемами дверного косяка,
под дождевую трель гонца послала,
в явленье странного седого босяка.
Поклон не шлет. В глаз не смотрит прямо.
Стоит, переминаясь недалече.
У левого предплечья шрам багряный.
Видать, что жизнь, была моей не легче.

«Прости, хозяин! Обижать не мыслил.
Укрылся в сруб от каверз непогоды.
К лихому племени, прошу, меня не числи.
И равно к знамени, иль вестнику невзгоды.
Я, лишь прохожий. Путник заблудивший.
Теперь спасаюсь от дождей злосчастных.
Норы средь сосен не сыскалось лишней,
а дол средь ночи полон див опасных…»

Смиряю гнев. Уж, коль попал в несчастье,
к чему пенять да попусту злословить.
Ведь самому не по душе ненастье.
А пересуд вести на крепком слове…
«Ступай обратно. В срубе, все ж, теплее.
Что ж босиком-то, иль онучи пропил…?»
Лик незнакомца радостью светлеет.
Но уст своих ответом не торопит
незваный гость. Лишь взмах руки ответом,
да горестной гримасой перечеркнут
широкий лоб. А с неба, злым приветом,
грохочут громы. Вот уж, праздник черту.
«Ты, чей же…? Да откуда здесь явился?
Что привело в наш край? Ответ не прячь.
Коль барин твой не шуточно взъярился,
иль злыдень дней, безжалостный палач,
достал до края, повинись…. Пойму.
Вот только лишь не лги, терпеть не стану.
Быть может, жалобы твои меня проймут,
иль присказки твои мне в помощь станут!?

Вздохнул молчун. На свет перекрестился,
да молвил тихо, будто, опасаясь:
«Спасибо, добрый человек, что не озлился,
за мой приход без спросу. Сердцем каюсь.
Откуда я…? Да, вроде, как и вовсе
не сыщется на свете мест точнее:
от ближних речек, да от дальних сосен.
От скал гранитных, коих нет прочнее.
Быть может, и с морей, что в теплом крае
о берег плещут голубой волною.
А может с дальностей, где солнце пропадает,
сменяясь на заре с порой ночною.
Везде я есть, и был…. Да верно, буду,
до той поры, покамест терпит Он.
Хоть и приписан срок терпенья к чуду,
а мир людей во мрак не погребен…!»

«О чем ты, странник…? Может, занемог
от дальних переходов да лишений?
Я ведь просил, чтоб ты припомнить смог,
где отчий дом. Да коих отношений
был удостоен, коль пустился в путь,
и бродишь по глухим местам что нелюдь.
Ты о пространной лжи теперь забудь.
Ответствуй в точности, не становись Емелей»

«Мели Емеля, ведь — твоя неделя!»
смеётся незнакомец, не стесняясь.
Гляжу, в смешенье злости да безделья,
и недовольством мерно наполняясь,
всё мыслю, что видать в порыве спешном,
напрасным делом разрешил остаться
бродяге в срубе. Шел бы, к местным лешим.
Неблагодарным…, в доброте стараться.

«Ты не спеши, отец родной, ругаться».
Как будто чувствует, что перегнул со смехом.
«Давно отвык я в простоте смеяться.
Не все дороги венчаны успехом.
Не лгал я вовсе. Отчим домом мне
служил и служит край земной по кругу.
Нет мне препон, и пограничья нет
Как нет различий ни врагу, ни другу.
Едино все. И в этом — истин соль.
Кто, кроме нас самих, придумал грани?
Кто породил запрет, как сердцу боль?
Не траться на придумки да гаданье.
Я, сам отвечу. Сами убедились:
что должно, что не должно в сроке жизни.
Но прежде чем в запретах утвердились,
и в злом страданье, и в печальной тризне
насытились до края. Так уж вышло.
Чтоб знать, где зло, то нужно зло свершить.
Ведь как бы ни рядились в слове пышном,
всё не желали, чтоб от сердца жить»

Не слишком-то оборвышу подходит
сметливый ум. А слово – приворотом….
Да поиск несуразностей в подходе
на спрос мой пуст. Хоть странным поворотом
звучат рассказы пришлого скитальца,
но ведь не сыщется, ни злости, ни обиды.
Ни грустных нот блаженного страдальца…
Вот разве, внешность. Не для слабых виды.
«Что ж, так и бродишь, босиком да в дырах?
Глядишь, и хвори не заставят ждать.
Нет, не о том я, чтоб беситься с жира.
Но ведь года…. Чтоб блажи угождать
стараться смолоду, оно, понятным делом.
А старикам, не по уму стремленье.
Душой ты может, млад, но, ведь не телом.
Для склона лет, дороги – утомленьем»

«Ступать к началам, мыслишь, утомленьем?
Видать, совсем измучила судьбина.
Присядь на лавку, сказ мой утоленьем
едва ль послужит…. Но, быть может, сгинут
иных неясностей бездонные прорехи
в твоей душе. Вот, ты о старых вспомнил.
Мол, не для них от странствия потехи.
Остаток лет лишь бренностью наполнил.
А в ожидании намеченного срока.
предначертал стезе удел прискорбный.
Мол, все так жили. А с веленьем рока
судиться – смех. То, лишь безумец спорый
затеет с начертаньем данным свыше
вступить в заранее проигранную тяжбу.
Понятно, в общем. Слышим то, что слышим.
Да и живем лишь тем, как карта ляжет.
Но вот, что я скажу тебе сейчас.
Вся предначертанность и сроки, сущий бред.
Условный день, и год, и даже час,
исток бесчисленных невзгод и тяжких бед.
Да и не больше. Что, не в силе верить?
Диковинным звучит теперь мой глас.
Как верить в то, чего нельзя проверить,
да не узреть на собственный свой глаз?»

Вконец запутал. Вот уж балабол.
Причем здесь сроки, времена, да старость?
Вон, топчет в грязь намедни мытый пол,
а все туда же… прожитость, осталось….
Уж лучше бы поведал мне про разность
что по всему встречал не в редкий случай.
А слов неясных пустоту да праздность
себе б оставил. Так-то было лучше б.

Нет. И не мыслил перерывов сделать:
«Вот ты скажи мне, добрый человек.
Где в небесах лежит черта предела?
Где, тот же ветерок, прервет свой бег?
Условность сотворенных ощущений.
Как вроде все — в началах и концах.
Чтоб с верой в неизбежность завершений
всечасно помнили про смертного гонца.
А впрочем, хватит всяких философий.
Тебе ведь, грешным делом, без различий,
что дальше сбудется. И спрос твой не особый
к иным суждениям об истинном величье.
Мы, большей частью, все хвалу поем
словам безздравным, между тем зловещим:
«Пророков нет в отечестве своем».
И пятимся, коль вздумал вестник Вещий
понятным словом разъяснить про суть,
и указать на ложность толкованья.
Ты уж, за слог, меня не обессудь.
Не схожий он с пичуги воркованьем».

Нагородил – в три дня не разгрести.
Еще и извиненья, как насмешка.
Пора уж разговор к концам свести,
не то, в мудреных рассуждений спешке
умом подвинусь. И пиши, пропало.
И надо ж было столько верст отгрохать,
чтоб приключилось, нет, скорей, напало
несчастье встречи с этим вот пройдохой.
И будто приготовленным на случай,
оборванный мыслитель шлет ответом.
Я уж обмолвился, сей день, совсем не лучший.
Но чтоб такое… и не мыслил. Нет.
Я, правда, наперво его спросил зачем-то,
мол, ты, небось, в пророки записался?
Наверно, спрос пришел лукавством черта.
Ну…, и пришелец вволю расстарался.

«Пророчество. Толковей – сказ, о роке.
Иным наречьем, о судьбе людской…
Предписанном для всех и вся уроке,
как жизнь построить в суете мирской.
Нет, добрый человек. Я — не пророк.
Во всяком случае, для всех людей на свете.
Я ведь ответственен за свой лишь только срок.
Лишь мой урок понятен мне да светел.
Для всех иных…? Вот каверза, какая.
Слова бросаем, но, чтоб вникнуть в смыслы
мысль не торопим. В сути не вникая
насорим всласть, а понимать — не мыслим.
Что, о судьбе? От воли да желанья
твоих зависит. Тут, и спору нет.
Что жизнь вверяем страсти на закланье,
в том сами вины. Вот и весь ответ.
Кто может предрекать, чтоб без насилий,
а хоть твоих, а хоть стоящих подле?
Кто, кроме Бога, наделен всесильем?
Кто сдюжит в деле непростом да подлом,
коль сами же не станем им подмогой?
Хоть стоя в стороне, лишь промолчим.
Про Страшный суд, ты лучше уж не трогай.
Да о Господнем гневе помолчи.
Там нет, ни гневности, ни кары беспощадной.
Придумки все. Поди, теперь, проверь.
А все поповские дела, лишь вой площадный.
Тебе решать. Хоть верь мне, хоть не верь.
Предречь запойному от зелья смерть, не сложно.
Предвидеть в бранях – павших, нет натуги.
А пояснить, где правый путь, где ложный,
лишь сам сумеешь. И не в помощь други.
Вот вроде все, о чем в предначертанье.
Коль хочешь, пусть пророчеством зовется.
Подобьем жалостным — цыганское гаданье,
на торжищах под Святки отзовется.
Запомни лишь одно. Всё, от тебя.
И только от тебя…. А Бог поможет.
Пусть мысли эти ум твой теребят.
Быть может, разобраться в чем-то сможешь»

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 71. Ежедневно 1 )

Побасенки на зорьке

777012_64
На ранней зорьке в камышах затишье.
Купанье птицы, да призывный крик.
Один, тулупчик, посчитал не лишним
на плечи кинуть. А седой старик
лишь в тонкой душегрейке. Но, при шляпе.
Защита верная от будущего солнца.
Нет, нет, да, по щеке небритой ляпнет
росы прохлада. Первый — лик чухонца
хоронит за широкий воротник,
да молвит хрипло, будто бы спросонья.
Второй, внимая, головой поник.
Но спать, не спит. Лишь дышит, равно стонет.

-Слыхал, Никитич, цЫгана поймали?
Того, что вороных с конюшни крал.
Ага! Вчера, в заброшенной копальне,
сам барин с кузнецом его прибрал.
-Как разуметь прибрал? Словил, наверно?
Ты второпях словечко перепутал.
-Да нет же, друже. Я промолвил верно.
Сам видел. Не по слухам и не, будто б.
-Чего ж ты видел? Мертвого цыгана?
Ты, баламут, за край не завирайся.
Брехать, бреши. Но только, чтоб пространно.
И за брехню, хоть изредка, но кайся.
-Вот…, крест ложу! Гляди. Как, перед ликом.
С чего мне врать, ты поразмысли сам.
Народ сбежался. Кто с колом, кто с криком.
А поп расстрига, вдрызг пропивший сан,
вперед иных примчался в грязной рясе,
когда из табора цыганки набежали.
Да только поздно. Цыган, в смертном плясе
уж отходил, где черти его ждали.
-Что ж, сразу черти? Воровство грешно.
А кто, не грешен? Сам-то вон, распутник,
намедни ночью, к сватье под окно,
зачем ходил? Как был ты брат беспутным,
таким уж и остался. Жаль цыгана.
Ему — без лошади, что девке без косы.
От них, не столько вред, сколь больше гама,
что от таких как ты в умах прослыл.
-Вот зря ты на меня каменья катишь,
и к цыгану в заступники подался.
Впустую гнев и слово свое тратишь.
Я помню, в прошлом годе, сам ведь брался
тех таборных от веси гнать кнутами.
Грозился, расписать под хохлому,
за уворованный припас на пропитанье
и справленный на ярмарке хомут.
-Тут ты не врешь. Грозился, грешным делом.
Уж больно тот хомут пришелся мне…
Видать искусный шорник упряжь делал.
Таких теперь не сыщешь. Равных нет.
Однако чтоб убить, не мыслил вовсе.
А тут вот, видишь, как оно свелось.
Видать и барин пожалелся после.
Плохой советчик ненависть да злость.
-Так ты же не дослушал, друг Никитич.
Ведь смертушка, началом дивам дивным
легла в тот час. Я все пустое вычел,
и сказ наполнил, толком справедливым.
Ты, главным делом, слушай не сбивая.
Я сам собьюсь, коль станется не в мочь.
Как вспомню все, так душу забирает.
Быть может, выслушав, сумеешь мне помочь.
Когда блажить цыганки перестали,
а мертвеца на шкуры отнесли,
за волостным гонца тотчас послали.
Цыганским же баронам донесли,
чтоб значит до приезда, прочь не ехать.
Всё, чин по чину: документик, спрос….
Ведь дело важное. Убийство, не потеха.
Еще виновного признать. Ведь вот вопрос
не малой важности. Хоть здесь убивец барин,
пред батюшкой царем мы все едины.
А поп расстрига, все о бесах шпарит,
да молвит в крик, что все простолюдины
кто мол, не верует в Пришествие да кары,
в гиене огненной сгорят живцом и в муке.
А пьяница и склочник конюх старый,
надгробный крест ему подсунул в руки.
Ну, дело прошлое, решили всё как должно.
Убитого на шкуры положили.
Чтоб стало, значит, отпевать, возможно.
А бабы ихние, по новой заблажили.
Да только в ночь, когда перевалило
за время, где для ведьм черед приходит,
в том месте, где покойник…, свет пролило.
Хоть не видать, откуда свет исходит,
но так светло, что, и иголку в сене….
А детки малые, без удержу, да в плачь.
Тут вроссыпь кинулись, имея опасенье,
и стар, и млад. Но, сколь ты не каряч,
от нелюдской ведь силы разве можно,
куда сбежать? Застыли, ясным делом.
Лишь шевелят устами осторожно,
да смотрят на свеченье обалдело.
Вдруг, возле мертвеца явилась дева.
Наряды описать, мне слов не хватит.
Куда бы мысль за спросом не летела,
не видывал досель такого платья.
Пошла по кругу дева. Будто лебедь,
по озеру плыла в осоке дальней.
А кругом вставшие, все продолжали медлить.
Лишь стылый дух тянулся из копальни,
сквозя забытостью да эхом подземелий.
Луна – дырой, сквозь полог прохудивший.
Все, кто стоял, и думать не посмели,
у девы между них в тот час ходившей,
спросить — кто есть, и что мол, хороводит?
Робели в край, дрожа душой и телом.
Быть может, мыслили, что нынче кругом бродит
бесовских шалостей да каверз злое дело?

-Ты, дурень, сам-то понял, что сказал?
Какая дева? Враль ты, оглашенный.
Кому б иному бред свой рассказал,
то точно бы решили, что блаженный.
Ты пить бросай. А то ведь, час не ровен,
воистину, умом в конец свихнешься.
Хмельной угар с лихим безумьем ровней.
Ты, в три погибели от зелья перегнешься
не столь уж телом, сколько скудной мыслью.
Про мальчиков кровавых не слыхал?
А чертиков зеленых? Скоро свиснут.
Сколь помню я тебя, не просыхал,
ни дня ты от проклятого пристрастья.
Жена страдалица, как терпит, не пойму.
Коль нынче уж привиделись те страсти
тебе, что явь. То в скорый срок проймут
твой разум и другие побасёнки.
А это, друг мой, уж совсем беда.
К примеру, свидится тебе, что в поросёнке
скрывает лик наш дьякон иногда.

-Ты мне, Никитич, извиняй, конечно….
Коль не желаешь слушать, то, не слушай.
Неправдой мыслишь, будто пьян я вечно.
Злым посрамленьем вслух терзаешь душу.
Не я, так кто другой, тебе расскажет.
Уж будь покоен, многие найдутся.
Но только тот, взаправду все покажет,
кто зрел — как было. Уж не стану дуться
или серчать. Спрошу одно. Продолжить?
Коль скажешь, нет, на «нет» и спросу нет.
Как там вернее…, предложить, предлОжить
моя задача? Вот, и весь ответ.

Да ладно. Продолжай, чего уж там….
Но, чтоб без врак, как было, так и молви.
Так кто там бродит ночью по местам?
Царица-дева? Может в свете молний
привиделось? Ах…! Как же мог забыть я.
Дождей со Спаса не было ни разу.
Однако вдруг, припомнил я событья,
что дед мне сказывал. Тогда не верил сразу
я, и ему. Выходит, не придумщик,
ни он, ни ты?! Давай, верши свой сказ.
Охота, молвят, всё ж, неволи пуще.
Посмотрим, сколь правдивый твой рассказ.

-Когда обход свой дева завершила,
вернулась к месту, где лежал покойный.
Над телом непонятности свершила.
А стан у ней-то гибкий. А уж, стройный…
Ну, это так я. Малым отступленьем.
Не смог сдержался, ты уж мне прости.
Ведь про таких, в любовном исступленье:
мол, де, во лбу — звезда огнем горит.
Ага! Хоть верь, хоть нет, Никитич,
но только, цыган ожил в тот же час.
Привстал со шкур…. Я видел самолично
как встал на ноги, не взглянув на нас,
да тотчас на колено пал пред девой.
И тянет руки, чтоб, мол, и она…
Но та, взглянула, будто королева.
Ах! Как же, черт дери, была стройна!
Да жестом величавым указала,
где должно встать воскресшему от смерти.
Ни словом на прошенье не сказала.
И веришь, друг мой, кругом вдруг завертит
не то, чтоб вихри, ветры иль бураны.
Совсем уж нет. Но только в прибавленье,
и свет волшебный, и морозец странный…
А в ночи звездной — новое явленье.
Теперь пред взором конь лихой возник.
Таких коней не видывал я сроду.
Ноздрями пар, подковы – колосник,
что мечет искры, коли брызнуть воду.
Прядет ушами, глаз лиловый водит.
А я, и землю под ногой не чую.
В глазах явленья бликом хороводят.
А мысли о концах концов вещуют.
И тут вот, видимо, тот самый срок приспел,
чтоб дева, значит, глас свой обнажила.
Я без сознанья на траву присел.
Где ж силу взять, коль стынет кровь по жилам.

«Кто нынче есть — в свидетелях прибудут
на мой рассуд. Понятный, хоть и скорый.
Воссев без робости на скакуна приблуду,
сей человек, прервавший век свой скорбный,
направит иноходца в путь исканий.
Его уделом или, начертаньем:
чертог покоя — благодатной данью
сыскать однажды в череде скитаний.
Так будет с всяким, кто случайным делом
прервет движенье данности от неба.
Кто расставанья сроки с бренным телом
решит нарушить действом непотребным».

Вот тут случилось то, чего, и в мысли
не смог предвидеть. Вот уж, век живи….
Ступил вперед наш местный ловчий лисий,
не пряча в тени богатырский вид.
Он деве той поклон по уваженью
послав с пристрастьем, молвил не спеша.
Как смог решиться он к тому движенью?
Иные ведь застыли чуть дыша.
«Прости, красавица. В твоем решенье нынче,
нет справедливых действий, ни на миг»
Я вздохи — ахи, друг Никитич, вычел
из повести. Хоть поп, что из расстриг,
вдруг возопил неудержимой силой.
Быть может, с дурости, а может, с перепугу.
А дева глянула, с улыбкой сердцу милой,
и будто к давнему да истинному другу,
к богатырю — ответом шлет поклоном.
«И от чего же, правых дел не видишь
в моем суде?» Ручьем по горным склонам
звучал тот глас. Но полон дивных силищ
меж тем прибыл. А ловчий, продолжал:
«Не он, его убили, если помнишь?»
А мне тот спор, что по сердцу кинжал.
Ведь дева не простая, если помнишь.
«Зачем же казнью дважды наделяешь
цыгана, павшего от барских колобродий?
Греха по умыслу, видать, не разделяешь.
Иль барин, неподсуден — по природе?»
Смолчала дева. Правда, сроком малым.
Прошлась вдоль круга вставших, лишний раз.
Всё в бликах света, цветом небывалым
тревожащим, и мысль, и даже глаз.
Но, вот средь ночи: «Об усопшем суд.
Придет черед, и барин подле встанет.
Про тех, кто жив, досужий пересуд.
Когда от жизни плотской кто устанет,
да к новым сущностям наметит переход,
в том переходе я его и встречу.
Там мой глашатай, трубный Иерихон,
вещает день и ночь о жизни вечной,
что смертью нарекаете в незнанье.
Ну, это ладно. Не по месту нынче.
Для каждого найдется наказанье.
На том стою. И делом, уж привычным».
Дебелый ловчий замолчал надолго.
Примолкли даже птицы в дальнем лесе.
Ночь разостлала небом звездный полог.
Лишь квакши трескали без удержу на плесе.
И что ты думаешь. Сам цыган и не спорил.
Вскочил, не мешкая, тому коню на спину,
под пах единожды слегка его пришпорил,
и был таков. Хоть правильнее, сгинул.
За ним и деве час приспел проститься.
Лишь поклонилась, да в луче исчезла.
Никто ведь боле не решил спроситься.
Душа от страхов до краев облезла.

Таким вот делом, мой рассказ вершится.
Конечно, кто не видел, вряд ли верит.
А мне теперь от правды сей страшиться
резона нет. Обид, что не проверит
иной, кто слышал, тоже, не держу.
Черед настанет – вспомнят. Будь покоен.
Всем станет срок переходить межу.
А там уж…. Старый, что ж оно такое…?
Заря, а клева не видать и следа.
Быть может, рыбки нынче сговорились?
Иль может, услыхав, что я поведал,
как вроде нет их, мигом притворились?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 92. Ежедневно 3 )

Никитка

876003_11
«Барин, барин…, постой-ка минутку!»
Это просит мальчонка Никитка.
Хоть и мал, но, серьезен не в шутку.
В кулачке узловатая нитка
краем дальним стремится далеко,
убегая в простор поднебесья,
где высоко, в движении легком,
реет крашеный змей над полесьем.
Змей бумажный, вернее, из кожи.
Где уж взяться той самой бумаге,
среди жизни тягучей да сложной,
где, все больше, лишь топь да овраги.
Ведь малец тот, из наших, из местных.
Про него мне известно немало.
Хоть и редкостью в землях окрестных,
мне встречаться с ним прежде бывало,
все же, знал я — нелегкою ношей
выпал крест, что мальчонке намечен,
от рождений за дальнею рощей,
где для матери барщиной мечен
проклятущий надел на меже.
Где, с рождений не видевший сына,
забузивший в хмельном кураже,
родный тятька на каторгах сгинул.

«Что хотел-то…?» — мне нынче, не к спеху.
По делам я управился к сроку.
Нет в ответе ни шутки, ни смеху.
Лишь вопросы в пришествии строгом:
«Не серчай на меня понапрасну.
Мне спросить-то случалось не частым,
тех, кто слогом понятным да ясным
в объясненьях для сирых участлив.
Расскажи…, от чего так случилось,
что не дадено людям летать?
Отчего нам всю жизнь получилось
лишь землицу без меры топтать?
Отчего мы, совсем не крылаты?
Нешто там, средь небесных просторов,
где наверно — дворцы да палаты,
нет местечка для люда простого?»

Вот, те раз…. Почему не летаем?
Здесь вопрос и для мудрого сложен.
А ответность, пространным метаньем
пустотелых словес, не поможет.
Огорошил малец, огорошил.
И не сыщешь ведь сразу от мысли.
Вспоминал о плохом да хорошем.
И ответом, рассказку измыслил.

«Ты ведь в сказки-то веришь, Никитка?
Ну, так слушай, о чем вот теперь
я поведаю. В стареньких свитках,
что, сокрывши за дальнюю дверь,
стерегли долгим сроком от люда
три недобрых, но, все ж, мудреца,
было писано. Прежде и всюду,
даже в дальних заморских концах,
те, кого в человечестве числят,
в поднебесье парили, что птицы.
Хоть и днем, в переливе лучистом,
хоть средь ночи, где дрУжки-зарницы,
хороводы меж звезд учиняли.
места всем доставало, и вдоволь.
На умений секрет не пеняли,
ибо ведали доброю долей.
Только…, невесть откуда явились
в мир, где люди лишь в добром старались,
те, кто злобой великой ярились
на безмерное счастье и радость.
Стали сеять пришельцы лихое:
зерна зависти, лжи, вероломства.
А над полем, чернеющим роем
закружили вороньи потомства.
Смолкли песни. Забылись и плясы.
А для смеха времен, и подавно
не сыскалось в безудержном трясе
от заботы — таких же вот равных,
сделать большею часть слепцами,
что полнимы одним лишь желаньем:
прежних данностей вещих мерцанья
без сомнений снести на закланье.
На закланье недобрых стремлений,
что взросли, укрепились под сердцем.
И, не зря на усердье знамений,
в мир уменья захлопнули дверцу».

«Как же так…? Нешто, барин, навеки
те уменья, схоронены в замять,
да не сыщешь в земле человека,
кто хранил бы от знания память?
Вон ведь…, бабкам-знахаркам известно,
как от хворей лечиться настойкой.
С давних давностей недуг телесный
лечат зельем, что в памяти стойко
переходит от прадеда к деду.
Может, так же и тут происходит.
Кто-то знает, да просто молчит?
Может, теми же тропами ходит,
но, сославшись на знатность, да чин,
не спешит поделиться задаром.
Или, хуже — неровнею числит,
всех, кого не причислили к барам,
кто по крови совсем уж не чистый?
За какими теперь вот лесами
затерялся Илья-богатырь,
от щедрот наделен небесами
полнить праведным русскую ширь?
Я ведь, барин, не просто пытаю,
чтоб себе в поднебесье парить.
Коли б знал, что умел, что летаю,
то желал бы весь мир одарить
позабытым уменьем. Ты – верь мне.
В тайнах знанье хранить бы не мыслил.
Всем, кто жаждал да верил в терпенье,
что лететь по заоблачной выси
так же просто, как в землях ступать,
я б с охотой поведал о действе.
Научил бы, как след поступать,
чтоб случилось в великом затействе
над горами, над долом зеленым
вместе с другами в вольных ветрах,
до слезы умиляясь соленой,
закружившись крылом, будто птах».

Я смотрел на мальчонку приветно.
Хоть с немалою толикой грусти.
Детство, детство, шальною приметой
просыпалось в души захолустье.
Как прозрачно искрится в надеждах
эта страстная детская вера,
где лишь доброе в пестрых одеждах,
где для светлого сыщется мера
не себе лишь. Для всех, да сполна.
Чтобы не было слез да обиды.
Чтобы вечного счастья волна
покрывала окрестные виды.
Только, так уж свелось по судьбе,
что, не детство решает — как должно.
Потому и хлебаем от бед.
И гордимся ненужным да ложным.
А ведь некогда молвил мудрец:
гениальность — красна простотою.
Там, от истины вещей певец
жизни путь не от сложного строит.
Впрочем…. Что уж теперь-то судить.
Вон, Никитка, молчит да вздыхает.
Видно зол, что не смог рассудить
я, по правде — зачем не порхаем.
Пусть простит. Не дано мне, наверно.
Потому и за вымысел прячусь.
Пусть уж лучше…, и так будет верно,
сам додумать пытает удачу.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 73. Ежедневно 1 )

Мы не рабы…?

117854_72
Быть может и не стоит знать причин
нежданно порождающих почин,
где данью чьей-то блажи иль решенью,
ты вдруг безликою становишься мишенью.
Лишь чётким контуром. Без тени, без лица.
Подобьем некого заветного ларца,
где можно брать совсем без разрешенья.
Без всяческой боязни за отмщенье.
Без страха быть в неправом уличённым.
Где для тебя рисует только чёрным
невидимый безжалостный художник…
И вот теперь ты в постоянной дрожи,
и в ужасе от стука в дверь входную:
то в беспрестанности лопочешь отходную,
то шлёшь проклятие на головы друзей.
И даже в праздности стоящий ротозей
тебе уж видится прохожим непростым.
От прежнего тебя и след простыл.
Однажды мудрый расстарался в замечанье
о том, что личность формирует в окончанье
среда. То место где живёшь свой век.
Коль ты не зверь, не тля, но человек,
то значит — ближние и дальние подобья.
Коль главным в общности раздор, междоусобья,
завистливый и лживый разговор,
а твой соседушка лишь злобный тать да вор,
то, уж поверь… печать бесславных дел
тавром ложится и на твой удел.

К чему веду рассказки про мишени,
про непонятность наших отношений?
Зачем копаюсь в скопищах людей?
Что всяк из нас почти что лиходей
пытаюсь утверждать, верстая строки…?
Быть может, стоило совсем не про пороки,
а про надежду, счастье, про удачу…?!
Ведь без того без счёту горько плачут
по свету белому страдальцы-горемыки.
И новшества от дел совсем безлики:
коллайдер, НАТО, «Тополь», «Томагавк»….
Везде, где наши руки иль нога,
притронулись или, хотя б ступили,
там — жди беды. Дорожек натропили
таких, что не распутать и вовек.
Силён в безумствах праздный человек.
Но это частности. Я нынче, о другом…
Есть тема, что подчас под горло ком
вдруг шлёт безудержно, когда её касаюсь.
Нет, я, поверь, совсем не опасаюсь,
что костью в горле встанут эти строки
кому-то, кто, метнувши взором строгим,
и грохнув кулачищем по столу,
вдруг громко крикнет, будто враль и плут
писал сей сказ. Да в пасквилянты тут же
зачислит автора, и стих сочтёт ненужным.

Коль ежечасно, в дне, от века к веку,
твердить без умолку простому человеку,
что он есть раб…, то рано или поздно,
каким не слыл бы вывод одиозным,
тот вытатуирует истинной на сердце:
что рабство суть. Что никуда не деться.
Что нужно жить, покорствуя судьбине.
И в безысходности навек бесследно сгинет
желанность следовать путями сотворенья,
сведя усилия на глупость повторенья.
Уж сколько слышал — мы ведь не рабы,
вот только, быт… «Заел» нас, знаешь, быт.
Нет, всё нормально… лишь начальник хам.
Да вот ещё…. Не причисляй к грехам:
кредиты, взятки, по долгам расписки….
И в том ты прав, что не стояли близко
на тихой речке среди пущ лесных.
Капели первой матушки весны
не радовались с измальства ни разу.
Уж так случилось, что утехой глазу
мы выбрали теперь иные дива.
О них нам ведает безудержно, ретиво,
халдей-проныра скоморошьего сословья.
Причём задаром и почти что без условья.
Теперь нам ближе, ты уж не сердись,
рёв «мазератти», о «Сейшелах» мысль….

Рабам меняют кандалы, остроги.
И плеть иная. И надсмотрщик строгий
теперь лишь щурит неприветный взор.
А выпороть прилюдно, нынче – вздор.
Но ужас истины при том неколебим,
и рабский дух в сердцах неистребим.
Бесстрастность, безразличье, равнодушье,
подобно чаду иль угарному удушью,
ползучим гадом проникают в души,
и тихой сапой — душат, душат, душат,
кликушеством взрезая ночи мрак…
И злишься ты. И сам себе ты враг.
Блажишь во тьме: мол, у него-то есть.
На плечи тащишь вычурную песть*,
что жрец развесил на рекламный щит.
В заботе тяжкой голова трещит:
ещё, ещё…. Того не понимая,
что нет «подаркам» ни конца, ни края,
лишь оттого, что тем, кто верховодит
и правит царство в человечьем роде,
твоя зависимость, что сладостный элей.
Да… этот правящий расчётливей и злей,
коль смог измыслить рабство без кнутов.
Хотя, наверное, он тотчас же готов
вернуть раба в узилища покрепче,
как только тот удумает перечить
иль рассуждать о правом и неправом.
Ведь все рабовладельцы схожи нравом:
хоть в мало памятном для нас средневековье,
хоть в нынешней… ничем не лучшей нови.

Зачем сказал про рабство без кнута?
Зачем лишь горьким по листу метал?
Нет, точно не отвечу, это правда….
Но может станется великою награда,
что третий, пятый, может, даже сотый,
от гор уральских и до Миннесоты,
по случаю, вчитавшись в эти строки,
к чертям собачьим правила да сроки
послав навечно и без колебаний,
черёд смешных и горьких оправданий
отринет, да и станет жить иначе?!
Не так, как правящая знать об этом алчет,
а вопреки давно отжившей догме.
И может быть хоть чуточку, но вздрогнет
немая гладь зловонного болота,
которого роднее для кого-то
быть может, не было, и нет на целом свете.
И может кто-то сам себе ответит,
на вечно мучавший сознание вопрос:
зачем однажды он рождён и взрос
не важным — как и где, но очень важно
(прости, что повторяю это дважды)
зачем…? Неужто лишь затем иль для того,
чтоб всякий день иль месяц, даже год,
заботиться лишь о своей утробе?
Под окрик равный барабанной дроби
спешить туда, куда пошлёт властитель.
И чаще больше, вы уж мне простите,
в ответ на похоти властителя прощеньем
быть крайними, козлами отпущенья…?

Ну а пока вопрос… рабы ли мы?
Пока ответ в сознании размыт.
Припудрен неким толком демократий.
Из дремлющих умов хитро украден
толк осознанья, хочешь… пониманья,
что всяк из нас лишь жертва для закланья.
Что уподобили всех нас толпе безликой
страшась диктата вольности великой,
лишь оттого, что в этом дозволенье,
мы сами слали… умственною ленью.

Песть – толкование санскрита в данном
контексте употребляется в значении пыль.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 100. Ежедневно 2 )

Отшельник

834900_12

Быть может, кто в сердцах осудит,
не знаю…, но порой не утаишь
рассказа о причуде неких судеб,
что канули в безвестие да тишь
далеких дней. Случилось мне однажды
в краю далеком прибывать по нуждам.
Копать причину здесь сочту не важным.
Поскольку главным, мыслю, в слове дружном
сыскать понятье — почему же так
случилось с тем, о ком теперь вещую.
Что наша жизнь – награда иль пятак?
Да верным ли путем теперь кочую
и сам я? Время раны лечит,
промолвил кто-то. Может он и правый!?
Но тех тревог, что породила встреча,
до сей поры не заживились раны.

Заброшен делом в тот далекий край,
я мыслил лишь о скором возвращенье.
Гостиный двор, похожий на сарай,
служил мне неотвязным наущеньем:
скорей покончить с делом, да спешить,
без всяческих задержек в путь обратный.
Сумел я в срок намеченный свершить
решенье тягот. Да под многократный
призыв от сердца, свел дела к итогам.
Не помышляя больше ни минутой
длить сей удел, в обратную дорогу,
под сень вечерней мглы, сырой и мутной,
ступил не медля, правя путь к вокзалу.
По кругу взором без нужды не рыскал.
Седое небо свет прощальный слало,
а редкий дождик мелкой каплей брызгал.
Фонарный столб. Мерцает светоч тускло.
Безлюдье улицы, да мерный перестук
моих шагов. В проходе темном, узком
чужого бормотанья странный звук.
Про неприветность местных переулков
уж поминал не раз. Теперь, вдвойне.
Забилось сердце непомерно гулко.
Меж тем, ступаю. Хоть и странный гнет
от непонятных слуху бормотаний
добра сулить не может по природе.
Кто слова толк не кроет вглубь гортани
да светел ликом, тот во тьме не бродит.
Чтоб описать явленье странной стати
теперь я в силе. Но по той поре,
уж вряд ли б…. Хоть бы и истратил
посыл от красноречий бурных рек.
Хламида, рубище, а может быть и ряса
до пят скрывала непонятность черт.
Пенькой в канате плотно подпоясан
и худ в излишке данью страстных жертв.
А лик узреть не привелось в началах.
Накидка-капюшон хранила должно
явленье хоть каких-то видов малых.
Всяк домысел прослыл бы зло да ложно.

«Торопишь время…?» Странное начало,
хоть для знакомств, а хоть и для прошений.
Сродни насмешке в мгле сырой звучало
неясное в желаньях обращенье:
«Кто срок торопит — грешен опозданьем.
Кто чтит черед, успеет все как должно.
Поспешность в деле служит наказаньем,
хоть сеет в мысли увереньем ложным
успешность некую. Спешить, сродни смешить.
Доказан постулат сей не однажды.
Деянье торопливостью вершить —
что черных кобелей отмыть от сажи.
Не поучаю. Дарствую от знанья.
Не тщись в заботах поиска ответов.
Настанет срок и слов сих осознанье
прибудет в сердце радостным приветом»

Монах ли, инок? Может быть, чернец.
Что там еще в созвучии уместно…?
А может вор, иль попросту — подлец,
сокрыл злодейство в лике неизвестном?
Гадать – пустое. В шаге прерываясь,
навстречу неизвестному ступаю.
Примолкли звуки в тени зарываясь,
да страхи место злости уступают…
«С чего пристал-то? Уж, не скуки ль ради?»
— намеренность в решениях не крою.
До края видно в неприветном граде
по той поре: и прозябанье злое,
и дел черед, наполнили сознанье.
Но не о том я…. В той поре звучало
иное слово лишь одним заданьем —
закончить там, где место быть началам.

«Опять торопишь. Вон оно ведь, как….
Кому-то от щедрот само дается.
А кто-то — век, обрящить ищет знак,
да все ж без тех находок остается.
Но вот обида, те, кому случилось,
как правило, противятся да ропщут.
Вот и твое ведь сердце вдруг озлилось,
а мысли — стылым ветром в дикой роще»

«Так от каких же радостей плясать-то?
С чего бы вдруг, да умиляться встрече,
коль не постичь по разуменью святость?
Мудреность слов уразуметь не легче
чем понимать блаженного у храма.
Твердишь про торопливость непрестанно,
пугаешь перехожих видом странным,
укор в рассказе ноет давней раной?
К чему, о чем…? Ты объяснись, попробуй,
а то ведь бродишь – около да возле.
Сподобься угодить, пусть не народу,
а хоть бы мне. А радоваться после,
уж станем по обычаю как должно.
Я ладен не спешить, коль дело стоит.
За ясностью и встречи срок продолжим
сколь пожелаешь. Мыслю, не пустое
иль зряшное затеял в баловстве?
Я к мудрому охоч, не чти сомненья.
Меж тьмой и светом — выбираю свет,
в почтенье добром к знания соленьям,
но не от патоки утехи прибываю.
Уж будь покоен, я — не подведу.
Лишь к откровеньям истым призываю,
не важным, даже если… на беду».

Зачем сказал? И сам не понял сразу.
Но уж сказал. А слог, не воробей.
Стоящий подле в сказ не встрял ни разу.
Лишь плащ по ветру, будто скарабей
шуршит песком. А ночь прибрала право,
да селится неспешно по проулкам.
Зашлись часы на башне в бое бравом,
окликнув припоздавших эхом гулким.

***
«Не станем беспокоиться вопросом —
зачем вдруг ты, и почему, теперь?
Пусть сложится светло и даже просто:
Мол ты, и все тут…. Так мудрей, поверь.
А если истинно, то срок теперь грядет
мне уходить. Приспело, значит, время.
Знаменьем вещим сказано — идет
за мной посланник. Но от истин бремя
не вправе я нести из жизни прочь.
Засим и ты теперь передо мною.
Но избранность себе ты не пророчь,
хоть встречи суть — затеей не простою.
Уж долгим сроком жил я как отшельник,
отвергнув благости и данности сообществ.
В тиши дубрав, за дальностью расщелин
гранитных круч, где ручеек лишь ропщет
да веет свежестью нетронутых прохлад.
Там соловьи безумствуют по рощам.
Там до слезы я был сердечно рад
и шири девственной, и тропам в лох заросшим.
Виденья пламенных и милых зорь рассветных
вершились дивностью в спокойствии великом.
В тех далях дальних, диких но приветных,
не знал я встречи с человечьим ликом.
Как так случилось, спросишь ты теперь,
чтоб вдруг решился я покинуть веси?
Возникшую во взорах страсть умерь.
Лишь ветер скоро рыщет по полесью
от неба данностью. Не торопи ответ.
Я был рожден, уж верно, как и ты.
Одним порядком нас являют в свет:
средь бед, мытарств да вечной суеты —
измысленных людьми. Рожден по сроку.
Под крики матери да упованье близких.
Не данью злой судьбе иль может року,
в тот час в соседстве, под хулу да визги,
вели в судилище оборванных бродяг.
И всяк стоящий кругом мыслил страстно,
что сам, от бедствий подлых передряг
избавлен в вечности. Что о конце ужасном
толк не о нем. Наивен да смешен
сей люд простой в своей ничтожной вере.
Кто света от небес в душе лишен,
тот не поймет, что всякому — по мере
да по деянью…. Ладно, что уж там….
Взращенный среди сонмищ вероломства
да злых глумлений над людским обличьем,
я зрел порочность и в делах потомства,
где человек до края обезличен
да обращен в подобье дикой твари
живущей лишь животностью начал.
Где в поиске страстей просвет не дарит —
ни Бог, ни царь. Я в слове умолчал,
что безотцовщиной возрос по сожаленью.
Как там…, байстрюк? Вот, вот, байстрюк и есть.
Отец — из знатных. Данью вожделенью
я лишь порочному. Средь нынешних-то днесь
уж в грех не числят? Полно. Переступим.
Внимал я множеством как люд, подобно бесу,
куражился над истин хладным трупом.
Как словом подлым разносил окрестом
бессмыслия от странных начинаний,
удуманных по яви не от блага.
Как понеслись от истин вещих знаний,
взбешенною на радостях ватагой,
крушить все то, что данностью великой
ниспослано на землю им самим же.
Как становились серостью безликой,
как предавали дальние и ближний.
Вот в той поре пришел я к осознанью,
что жить как жил, не в силе. А желанья,
уж не толпились в страстных притязаньях
да не спешили исто к подражанью.
Ушел я в пустынь. Тяжкой чередой
тянулись ранних сроков испытанья.
Да всякий новый день очередной,
казалось мне, тем самым днем настанет,
где для несносности безлюдья завершеньем
прибудет верный знак. Ах, как смешон
да гнусно жалок в непристойном тщенье
я был тогда. Ведь рок-то – предрешен.
И сколь противься да взывай про милость,
на исправленьях не прибудет толку.
Что в дальностях небес тебе судилось,
то лишь и сбудется. Хоть, в подражанье волку,
завой средь ночи на луны светило,
хоть веком вечным не вставай с колен.
Вершится все божественным мерилом.
А суд людской — лишь суетность да тлен.
Все потому, что перечесть порочность
в людских делах не хватит даже жизни.
Для тех пороков присудила прочность,
хоть та же лень. О правде лишь на тризне
припомним мы. И то ведь, лишь от страхов
что в скорости держать иной ответ,
где дух дрожит совсем не перед плахой.
Да, в общем, плах там не было и нет.
Чем дольше длился срок уединенья,
тем реже страх потерь тревожил мысли.
Вот кто-то молвил, что соединеньем
с природой Божьей — постигаешь смыслы.
Мудро. Хоть может, не совсем уж точно.
Коль кто б спросил, я б молвил чуть иначе:
резонный толк о правом да порочном
там в мысль не льется, но галопом скачет.
Той малости, что промышлял для пищи
имелось в пустыни в довольстве полной мерой.
Познал я заповедь — где полуголый нищий
богаче тех, кто в сытной жизни серой
в достатке изнемог. Не лгал сказитель.
Все так и есть, уж в том наверно знаюсь.
От Божеских щедрот плодов носитель
питал мой тлен. Я в чистоте сознаюсь,
что долгим сроком жил единым духом
да от ковша кудесницы водицы.
О карах злых не верь досужим слухам.
За пост от хлеба Бог воздал сторицей.
Сперва забрезжило в мерцанье мимолетном
от мысли здравой в тьме смешных неверий.
Но вот уж птицы стройным перелетом
ворвались в бренности надуманных мистерий
да рассудили без затей великих,
воздав всему, чем жил я — по заслуге.
Восстал мой прежний путь — венцом безликих
страшащих образов. А недруги и други
прибыли равными в скитаньях непрестанных,
да так же немощны в познаниях от истин.
На то, что ранее казалось знаком странным
воззрел я в нови. Древом многолистным
расцвел сей мир в изяществах природных.
Теперь я плакал только лишь от счастья.
О, сколь же таинств вещих, благородных
познал я в той поре небес участьем.
Теперь я жил совсем иным сознаньем.
Я сравнивал потери и находки.
Не чтил удел безлюдья наказаньем.
Бродил меж древ неспешною походкой.
Мне в други страстно напросились птицы.
Зверье от ног бросаться перестало.
По вечерам я чел средь звезд зарницы.
Каменьев ряд, с вкрапленным в них кристаллом,
препоной не служил. Стелил дорогу.
Родник звенел призывом к омовенью.
И лишь однажды я от мысли вздрогнул,
когда средь помыслов всего одним мгновеньем,
возник нежданно образом лучистым
великий Вещий с взором просветленным.
И глас взалкал струною громкой, чистой.
Да так призывно, что дубы да клены
взметнули кронами, что от ветров скитальцев:
«Пошто подобно трутню век влачишь?
Иль боле нет в миру иных страдальцев,
а беды от житья укрыла тишь?
Ступай не медля, да снеси от знанья!
Пусть и не всякий осознает суть.
Не жди за правды толк — удел лобзанья.
В сужденье истин непреклонен будь».
Уж к завершенью движется рассказ.
Ты утомился? Не сердись, коль сможешь.
Хоть знаю, что простишь меня не раз
в тот час, когда ответ от сердца сложишь.
Но все одно — прощенья попрошу.
А как иначе…? Нынче не желанный
я гость пока. Да в слове вон ношу
призыв совсем неясный, да нежданный.
Что расскажу итогом откровений…?
Открытье просветленностей великих
явило сути множеств обновлений
во взорах на деяния да лики.
Особым смыслом то, что век людской
пустился в путь совсем уже не верный.
Не то чтоб схож он на минутный сбой.
Он по природе дел — и злой, и скверный.
Тот путь, что люд избрал — лишь на болота
и приведет. С кликушей не ровняй.
Про сказ, что ломимся в открытые ворота
и спору нет. Ты слов-то не роняй.
Перебивать негоже. Мало проку.
Успеешь. Верь мне, все еще случится.
Хоть правым делом, век земной по сроку,
от пряжи нитью тонкою сучится,
сквозь вечности одной лишь вспышки мигом.
А мы укоротить в подспорье свет
сей мыслим. В землю, будто в ригу,
куда наложено на бесконечность лет,
снуем не попадя. Да разве ж только это,
по скорбности заслуг прибудет главным.
Мы для простого не нашли ответов,
но веруем, что в силе — Богу равны.

На расставанье, мой совет прими.
Быть может, где-то нужным и послужит.
Слов не слыхать, когда вокруг гремит.
А глас, что Вещий, с суетой не дружит.
Коль исто жаждешь — так тому и быть.
Коль в баловстве пророчишь — не случится.
О том, что Человек, нельзя забыть.
А жизнь красна, лишь тем, что правдой чтится»

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 88. Ежедневно 2 )

Язычество

0899127_33

За болотами, за курганами,
за горами седыми да странными,
где ни конным, порою, ни пешему,
не спастись от кикимор да лешего,
край чудесный раскинул владения.
Крытый пологом тайны радения.
От стороннего ока схороненный.
Нет там стона и крика вороньего.
Там неведомых знаков скопление.
Там заветы хранят поколения.
Под иконой не клонят колени,
и в глухих бесконечных молениях,
не кладут понапрасну усердий.
Нет кочевья. А образ оседлый,
объясним мудрецами да старцами:
что лишь там благоденствие царствует,
где прибудет родимым простор,
не полей лишь, просёлков да гор,
но и неба бескрайнего куполом.
Как иным не казалось бы глупым:
звёзд порядок в ночной тишине,
место солнцу, ведунье-луне
постоянством начертано в дне,
в годе, месяце. Должно, и в веке.
Ибо ведают там, в человеке,
сохраненье порядка небесного,
в мире нынешнем мало известного,
служит верно — продлению жизни.
Хоть обряду прощаний да тризне,
там представлен, и срок, и печали.
По делам — на последнем причале,
воздаётся там полною мерой.
С уваженьем, степенством и верой.
Чем же край тот так истово манит?
Там блаженную душу дурманят
пересказы да толки людские.
Светел сказ — что, и срок, и стихии
в подчиненье надёжном навеки,
от велений простых человека
прибывают, и денно, и нощно.
Что в уменье творения — мощью,
человек там, по нашим мерилам,
ровня Богу душевною силой.
Душ людских там земное владычество.
Нарекают края те Язычеством.
Чистотою там помысел равен
росам хладным, рассветною ранью
возлежащим на травах душистых.
Там, средь пения птиц голосистых
песня льётся. И пляс хоровода
множит радость честного народа.

Но иному, та образность бременем.
Не жалеет он силы и времени
на придумки от злобных проклятий,
в сотворенье преград и заклятий.
Ибо должно страшиться сей жрец,
что обманным ученьям конец
всем прибудет тогда в одночасье.
И в чумном «вопиющего гласе»
не отыщут тогда понужденья.
Что наступит пора пробуждения
от стенаний да мольб беспрестанных.
Что простым и понятным вдруг станет
осознанье. Что люд весь восстанет
из кромешного мрака неверья,
где несчастный да сирый поверит,
что он — сын, но не пасынок Божий.
И не сыщется в голосе дрожи
возвестить на весь мир и навек:
Вольный я! Я, Земной Человек!
Посему, где лукавством, где страхами,
всем известными «охами», «ахами»,
рещат, лживым старанием полнясь,
про предательство, ересь да подлость.
Хоть подлее учений не сыщешь,
где все люди, кто — раб, а кто, нищий.
Нищий духом…. Что горше и злее
в мире нашем стараньем дозреет?
Ведь душа без надежды и веры,
так…, мышонок безликий и серый.
Но, довольно об этом. Не сутью,
на окне зарешеченном прутья.
О величье и радости края
здесь, в рассказе, я вновь поминаю.
Может, кто и осудит, не знаю….
Только веру большую питаю,
что не в спешности иль, в нежелание
отмахнётесь, чтоб мысли не ранить,
новым знаньем о нашем незнании.
Уж простите, за рифму и слог.
Как сумел, так, и выразить смог.

Язык – народ (см. санскрит)

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 83. Ежедневно 2 )

Язычество

0899127_33

За болотами, за курганами,
за горами седыми да странными,
где ни конным, порою, ни пешему,
не спастись от кикимор да лешего,
Читать далее

(Визитов на страницу 20. Ежедневно 1 )

Дети Солнца

Дети Солнца

            (пьеса сокращена для удобства прочтения)

Сцена первая

Ночь. На высоком холме княжеский терем. У подножия холма раскинулся погружённый в темноту город. Крыльцо терема. На широкой деревянной скамье сидит человек в доспехах витязя и мечом на поясе. Взирая на простирающееся вдаль пространство, произносит:

Сидящий:
Угомонился день. Ведунья, мрак пронзая,
лучом холодным освещает веси.
Неслышной поступью в долины рек вползает
туман-сизарь, грозы спешащей вестник.
Ни отблеск светоча, ни сладострастье грёз
не нарушает темноты владенье.
Лишь холод от мерцанья дальних звёзд,
да стражи городской ночное бденье.
Спит окруженье. Спит и мой народ,
забывшись в сна безрадостную тягость.
Моё отечество, мой славный древний род,
ужель, когда ещё тебе являлось
столь горькое и злое испытанье,
что ныне поступью тяжёлой в путь спешит
в пределе милом — болью и страданьем…
(Встаёт, берёт в руки меч)
Мой верный меч, кольчуга, добрый щит,
ужель, не в силе больше наказаньем
служить для тех, кто нынче зло вершит
в земле моей? Ведь слышал я в сказаньях
волхвов и старцев рещащих в сих сводах
о русичах из древности святой,
что в бранях ратных, на кровавых сходах,
злых басурманов под своей пятой
покоили на долгие столетья.
А витязь славный с русыми власами,
вставал на вестников беды и лихолетья,
благословен землёй и небесами.

Молчит Перун. Сварог не кажет знак.
И Велеса чертоги мгла укрыла.
Призыв к Богам мой немощен и наг,
а смерть-старуха жуткий счёт открыла….

Из темноты, за спиной сидящего, проступают неясные очертания женского силуэта. Звучит тихий голос вошедшей:

Женщина:
Прости, мой княже! Не спросясь, тревожу
я твой покой и помыслов черёд.
Людские толки беспокойство множат,
да обгоняя слухи, наперёд,
страх, табуном коней в безумстве жутком
летит из уст в уста со всех украин.
А здравый глас, лишь малым промежутком.
Лжеясновидцы, словом больно раня,
вещают о преддверье разорений,
пожарищ страшных и смертях без счёта.
Припомнив в слове память повторений,
никто уж не покоен. А в почётах,
лишь благостность времён почти забытых,
где красного Ярила свет лучистый
стоял сторожей наших самобытных
устоев добрых и желаний чистых.

Князь медленно поднимается и, не оборачиваясь в сторону говорящей, спускается по ступеням на широкий двор. Немного помолчав, произносит, скорее вслух размышляя, чем, обращаясь к вошедшей:

Князь:
Смешались воедино страх с неверьем.
Не мудрено…. Уж слышен храп коней
от войска вражьего. Но, домысел — поверьем,
на языке ином меча да стрел страшней.
Нет наказанья. Вольность шлёт запреты.
Не мной начертано, не мной и отменять.
Свобод и равенств истины заветны.
Лишь боги вольны данность изменять.
Да и не срок теперь казнить, кто трусит,
когда несметной силой вражья рать
от взора кроет свет над доброй Русью.
Мой меч ковали, чтоб врага карать.

Однако время принимать решенье.
Дружина молча внемлет княжьей воле.
Единым духом да одним движеньем
напитан всяк: мечём, на ратном поле
сыскать спасенье от печалей туги,
да спрос свершит за палы да разоры.
Звон в стременах, затянуты подпруги.
Уж тайно посланы и витязей дозоры
в предел погубленной врагом заставы дальней,
где тьма за тьмой хазарские дружины
спешат сюда, что молот к наковальне,
в надеждах на богатые поживы…

Князь, на время умолкает. Затем, медленно разворачивается в сторону молча стоящей женщины, и протягивает к ней руку:

Мне срок идти. Смотри, тревожит небо
лучом рассветным новый божий день.
Иной в нём ход, богам иные требы
велит воздать. Но беспокойства тень
на сердце шлёт преддверье бранных тягот.
Призвав в свидетели — небес бескрайних ширь,
вещает в знании, что в битвах тех поляжет
числом немалым русский богатырь.

Он подходит к женщине почти вплотную и кладёт ладони на её плечи. Слегка притягивает её к себе, и целует в лоб:

Прощай, княжна. Храни очаг до срока.
Храни народ. Жестоко не суди.
Гони волхвов да прочь гони пророка,
коль возопят и станут сказ рядить
к погибелям да беда возлежащий,
иль призывать к покорству инородцам.
Княгини честь рукою не дрожащей
теперь неси. А всякого уродца,
кто станет прекословить и стенать,
вели изгнать, не медля, тем же часом.
Всех витязей ушедших поминать,
вели прилюдно. Песней или гласом —
не сутью. Истой сутью в слоге звонком,
звучаньем должным сказ о славе ратной
прибыть обязан. В душах, не душонках
та песнь найдёт да возвратит обратно
утраченный средь страхов белый свет.
И коль народ всем миром запоёт,
Перун не стерпит. Да Сварог — ответ
владычеством божественным прольёт
на сердце витязям, в усердье укрепляя.
А в сердце басурмана, той же силой
поселит ужас, да в умы вселяя
раздор, погонит прочь с моей землицы милой.

Княжна:
Прощай, мой витязь. Верь мне, так и да будет,
как сказано тобой в последнем слове.
Никто и сам теперь не позабудет
завета суть. А в песни звонком слоге,
сквозь времена грядущие разлук,
и долгих дней надежд и ожиданий,
не сыщет мест печали горькой звук.
Не будет и прибежищ для страданий.
Ступай на тьму веленьем доброй воли,
с дружиной славной в бранях золочённых.
Богами избран рок о княжьей доле
для рода древнего: чтоб в днях лихих да чёрных
защитой и опорой мог служить
твой острый меч, да щит гербом увитый,
чтоб племя Солнца продолжало жить.
Чтоб в мире добром да кровавой битве
хранил ты должно белый свет Руси.
Чтоб птицей сказ летел в иные дали,
что есть на свете витязь, Гой еси!
И есть народ живущий без печали!

Сцена вторая

Над дальними горами занимается ранняя зоря. На крыльце терема двое. Седой старик с длинной бородой и княжна. Старик, опираясь на посох, почтительно молчит, лишь тяжело вздыхает. Княжна сидит на резном стуле, отдалённо напоминающем трон.

Княжна:
Уж минул срок немалый с тех времён,
где князь с дружиной в дальний путь спешил.
Скажи мудрец, все знают, ты умён:
каким уделом рок его свершил
Сварога перст. Да жив ли дух теперь
в его могучем и красивом теле?
Рыданьям места нет, ты слову верь.
Да и порукой твёрдой — грозный Велес.
Слов не таи, страшась известьем ранить.
На сердце раны горше от незнанья.
Смотри, Трисветлый луч свой сонной ранью
не шлёт теперь. Хоронит правды знанья?

Старик нехотя выступает вперёд, опять тяжело вздыхая. Обе еголадони покоятся на древке посоха. Княжна указывает на стоящую неподалёку скамью, но старец, оставляет её жест без внимания.

Волхв:
Что молвить дева…. Вестников от князя
уж почитай, как год никто не зрит.
Черёд лукавств: хоть сном, хоть красной вязью
из уст моих нежданно не слетит.
Молчат глашатаи и вестники Перуна.
Молчит у требища кудесник — Вед хранитель.
Ни на харатьях, ни на древних рунах,
не смог сыскать сих знаний повелитель,
ответы на итог походов княжих.
Про данность жизни и пределе смерти.
Лишь вороны из дальних стойбищ вражьих
кричат беду. Но стоит ли нам верить
на глупость птицы в скорби полагаясь,
подобно малым детям, что в незнанье
кричат и плачут темноты пугаясь,
да чтут упрёки старших наказаньем?

Княжна:
Что молвят в городе? Поют, иль слёзы льют?
И кто теперь для схода заводила?
Как в хороводах пляшет славный люд
не вспомню уж. Ведь сколь ни выходила
из терема на торжища да сходы.
За давностью и память не хранит
уменья чтить да соблюдать свободы.
От безрассудств, обрядность хоронит?

Волхв:
В спокойствии от безрассудства град.
Покойна будь и не держи тревоги.
Да страга верный уж припас наград
для всякого буяна. И не дрогнет
его рука, коль кто-то возомнит,
что не указ ему твои веленья.
Плеть в вере глупой быстро усомнит
порыв тот дерзкий, да без промедленья.

Старик ненадолго замолкает. На его лице застывает выражение сомнения и некой нерешительности. Он переводит взор то на княжну, то устремляет его к горизонту, где сквозь застилающие небо тучи, пробивается бледный луч восходящего солнца. Наконец, он решается.

Прости, княжна. Да не сочти наветом
мой сказ теперь. И мысли не держу….
Стараньем мыслю твоего ответа
услышать толк, как сутью укажу
ползущий средь народа тайный глас,
про мовь чужую и чужую веру….
Чужие духом бродят среди нас,
в суждении своем, не зная меры.

Княжна:
О чём же судят, да о чём вещают
чужие люди на уделах лобных?
Кому перечат, да кому мешают?
Быть может, заговор дозрел в их толках злобных?

Волхв:
Ужель не слышишь, дева, мой рассказ?
О Вере судят…. Да зовут в иную.
Елейным слогом наполняя сказ,
ни молодца, ни старца не минуя,
всё об одном: мол, Бог во всём един.
А свет Ярила так…. Лишь свет, не боле.
Но главный сказ, что Бог тот – господин.
Что мы рабы. Что человек не волен
в решениях и праве выбирать
как жить под солнца да луны сияньем.
Что Бог тот может неслухов карать
неведомым и страшным наказаньем.

Княжна поднимается и медленно прохаживаться мимо застывшего в ожидании старца.

Княжна:
Единый Бог…? Поверить, сложен труд.
И что, народ…, внимает, иль смеётся?
Ведь знаешь сам, порою больно крут
бывает он. Да часто достаётся
обидчику его и доброхоту,
удумавшим шутить о Боге скверно.
Кулачный бой угомонит охоту,
злословить всяко, клеветать, наверно.

Волхв:
Внимают молча, позабыв о крике.
Ведь издревле обычай наш велит
к сказанью перехожего калики
и странника уставшего в пути,
почтенье слать. Да спехом не судить,
сказителя в обманах уличая.
Засим и вольно головы мутить
чужим и пришлым из иного края.

Княжна:
В толк не возьму…. Так что тревожность в разум
твой мудрый шлет, и душу бередит?
Уж сколь посланников из мест далёких разных
бывало в давностях, и скольким впереди,
начертано веленьем странствий дальних
наш стольный град не позабыть в движенье.
Народ наш мудр. И доброй светлой данью
на всякий сказ, в молчанье, уваженьем
ответит тотчас. Но, причин согласья
в том не ищи, мудрец. Труды напрасны.
На дне прощальном князю поклялась я
душой своею, но, не словом красным,
хранить покой и славу. На несчастья,
коль данности от них не сберегут,
вставать без страха, с власть иль без власти.
Но, вряд ли, мыслю — те, кто век бредут
в оборванных одеждах по дорогам,
к умениям на бунты да волненья
способность держат. Если даже в Бога,
их вера, силой большею владеет.

Седой старец поворачивается в сторону говорящей и, поднимая руку, пытается что-то возразить. Его неожиданно прерывает громкий голос.

Голос:
К княжне великой, дальних стран посланник,
прощенья просит в дерзости своей!
В светлице красной ожидает странник,
под строгим взором матушки твоей….

Волхв:
Уж, не страшась, и в терем твой явились.
Внемли княжна! И в час сей роковой,
в твоём решенье княжий гнев и милость
иль нрав горячей крови родовой
поводырём в решеньях пусть не служат.
Хитры сказители в стремлениях своих.
Посулы их кругами в стылых лужах
пусть прочь спешат от чистых дум твоих.

Княжна:
Ступай мудрец. Сама теперь останусь.
Приму посланника. Примет в том злых не вижу.
Хоть в вере их и зрю немалой странность,
отказом в разговоре не обижу.

И ты уйми тревоги да волненья,
припомнив данность — предначертан рок.
Коль нет нам знака, божьего веленья,
то срам страшиться, что на наш порог
пожаловали гости в чёрных рясах.
Где видел ты, чтоб русичи робели
от вида странного, да прерывали плясы
от сказа дивного, что в мысль сомненья селит?

Сцена третья

Большая княжеская светлица. На тронном месте степенно восседает княжна. Чуть поодаль, скрываясь в арочной нише, молчаливо застыли двое молодцев в бранях витязей. По правую руку от княжны, на маленьком табурете сидит молодой служка, исполняющий роль толмача и писца. Княжна слегка поводит взором в сторону писца.

Княжна:
Пускай предстанут перед взором княжьим
посланники неведомого края!
Порукой доброй пусть меж нами ляжет
завет про мудрость: что не избирает
в желанье знанья борошень иль бедность,
по знатности не судит или роду.
Лишь мысли ясной жарко шлёт приветность,
что помощью великою народу
послужит нашему! Зовите их ко мне.
Желаю слышать о заморской вере,
да видеть тех, кто Солнцу и Луне,
иным стараньем требы шлёт теперь!

Писец встаёт и покидает палату. Через совсем короткое время он возвращается. За его спиной молчаливо следуют трое мужчин. Все они одеты в длинные тёмные одежды, наглухо застёгнутые под самое горло. Грудь чуть выступающего вперёд и по годам, более старшего мужчины украшает большой серебряный крест. Писец возвращается на своё место. Остановившиеся по середине палаты гости, дружно и не сговариваясь глубоко кланяются княжне.

Княжна:
Сего деянья глубина мне не приветна.
Богам, земле да Солнцу — сказ иной.
Коль ждёте вслед вы милости ответной —
напрасен труд. Чтоб сказ вести со мной,
усердий в сих поклонах не пристало
вам класть теперь, и в будущих рассказах.
И речь мою заблудшей иль отсталой,
честь вам негоже ни единым разом.
Садитесь подле. Встреча не короткой
мне видится в продлении своём.
Меды испейте. Пусть лошадкой кроткой
бежит сказанье с горки на подъём.

Стоящие посреди зала, не шелохнувшись, продолжают оставаться на своих местах. Стоящий впереди складывает ладони рук вместе и внимательно вглядывается в лицо княжны.

Странник:
Прости, великая царица, дерзость нашу.
Не ровня мы с тобой пред Светлым Ликом.
Над головой твоей крылами машут
посланцы-ангелы безгрешности великой,
и восславляя звонко добродетель,
псалмы поют о чистоте души….
А мы вот с братьями грешны. Но Бог свидетель:
полны надежд…. Раскаянья вершим,
да ждём прощений за деянья наши,
в молитвах пребывая ежечасных.
Ещё постимся. Наставляем падших.
Скорбим о всех убогих да несчастных….

Княжна:
Мудреных слов услышано немало:
посланцы-ангелы, убогие, греховность?
Ну, что же…. Раз сидеть вам не пристало,
то стойте далее. А сказы про неровность
мне слышать тяжело и даже больно.
Народу нашему не ведомы различья.
В житье своём мы, добром да привольном,
лишь в возрасте да знанье чтим отличье.

Что в край наш дальний привело посланцев?
Каким наказом посланы и кем?
Какой же новью в сроке дальних странствий
пришлось дивиться вам? Да кем ли, или чем
обижены теперь в пределе нашем…?
Ответствуйте как есть, без промедлений.
Коль винен кто, обидчиков накажем.
И суд свершим без всяких послаблений.

Странник:
Помилуй, матушка…. Какие оскорбленья?
Роптать на долю не пристало нам.
Народ ваш добр. Учтив, на удивленье.
А вид красот подобен райским снам.

Княжна:
На удивленье…? В чём же зришь ты диво,
усталый путник. Поделись сомненьем?
Быть может песня или пляс ретивый,
служил для вас, тем самым удивленьем?
А может боле. Истым неприятьем,
ты зришь гулянье в час, когда далече,
дружины княжьи, в поле, славной ратью,
сплотивши разом гордый дух да плечи,
сверкая бранями в луче слепящем солнца
с хазаром рубятся, и не жалеют жизни,
за край, за нашу Веру, свет в оконце?
Отсюда в сердце кроешь укоризны…?

Княжна умолкает, а все трое стоящих, начинают усердно осенять себя крестами и что-то неслышно шептать. Княжна наблюдает за ними с нескрываемым удивлением. Наконец, стоящий впереди произносит.

Странник:
О павших в войнах сердцем мы скорбим.
Печали держим за погибших в схватках.
За веру вставших дух неистребим.
И подвиг ратный — жертвой, без остатка,
мы чтим великой да угодной Богу.
И молимся в усердье непрестанном,
за души витязей, что к отчему порогу
не возвратятся из хазарских станов…

Княжна неожиданно вскакивает со своего места и, сделав несколько шагов в сторону стоящих, гневно поднимает руку.

Княжна:
Молчи пришелец…, и не слова боле!
Как смеешь чтить ты павшими живых?
По домыслу судить никто не волен!
Ни пришлые, ни вещие волхвы!
Доколе верим – я, и мой народ,
что князь с дружиной скорым возвращеньем
восстанет вновь у городских ворот,
ни чьих пророчеств, злобных наущений,
терпеть не станем! В том порукой – слово.
Да обережный круг от Девы вещей.
И коль в рассказе повторишь ты снова,
по умыслу сей домысел зловещий,
уж не взыщи. Немедля прочь пойдёшь,
без доброго пути желаний наших!
А ныне, гнев простишь мой и поймёшь.
Так что там о грехах и душах падших…?

Княжна возвращается на своё кресло и присев, вновь устремляет взор на стоящих. Стоящий впереди посланник выступает вперед и неожиданно для княжны, все трое иноверцев, быстро становятся на колени. Под нарастающее собственное бормотание, они, всё чаще крестятся, преклонив при этом головы.
Ладони, у всех троих, крепко сжаты между собой на груди. Так продолжается довольно длительное время. Княжна не торопит и не прерывает, стоящих на коленях. Наконец, все трое поднимаются и стоящий впереди, произносит.

Странник:
Прости несведущих в устоях, слуг Господних.
Не мыслили обидами сорить.
В незнанье, струн златых да благородных
коснулись мы. Уже не повторить,
да не исправить повесть слов негожих.
Язык, порою враг, коль мысль в незнанье.
Прости ты, Христа ради, перехожих,
рабов смиренных! Тяжким наказаньем,
слов молвленных гнетущие вериги.
Прощений просим да пощад за дерзость.
Не мыслю ныне ни единым мигом,
как пропасть, что меж нами вдруг разверзлась
нам одолеть? На милости и сердце
твои, княжна, в надеждах уповаю.
Нет зла да умысла в сказанье иноверца.
Поверить в правду клятвы призываю!

Княжна:
Довольно клясться да просить прощенья!
Забыта дерзость, как ты молвишь сам.
Сдержи чреды словес ненужных тщенье.
Воздай хвалу Богам да небесам,
и кончим сказ про прошлые обиды.
Ответствуй об ином теперь, без лжи.
Слыхала я, что ты имеешь виды,
иным стремленьем верить нас и жить
учить прилежно? Не таясь в желанье,
иным богам в надеждах требы слать.
Свободы нашей данность на закланье,
в былое, как ненужность отослать?

Что там за бог, который не приветит,
в земных народах равенства и вольность?
Каким же словом на призыв ответит
на духа гордого звенящую глагольность?

Странник (опускает глаза к полу и еле слышно скороговоркой произносит):
Гордыня — грех великий, да лукавство.
Не Божий промысел, а так…, стезя беспутства.
Для диких орд, сродни тому хазарству
сия дорога, дебрями распутства.
Смиренность! Вот удел святого бденья.
Покорность божья для судьбы удара.
Безропотность в приятии веленья,
ниспосланных на землю благ иль кары.
Едино всё, лишь Бог — судья-вершитель!
И нет в земных пределах равных сущих.
Один Господь над нами повелитель.
Страшись его десницы всемогущей!

Княжна вновь поднимается с места и медленно прохаживается вдоль застывших в ожидании странников. На её лице появляется грустная и одновременно снисходительная улыбка.

Княжна:
По-твоему выходит, гордость – зло?
Смешон для пониманья толк речистый.
Каким же стылым ветром нанесло,
сей вымысел в Творенья разум чистый?

Отцы на небе, спору места нет.
Но разве чтит смиренную покорность
родитель любящий, дарящий жизни свет,
в сынах своих? Да страхов злых притворность
уж почитает ли за благость в сотворенье
что создавалось от любви великой?
Покорности животной повторенье,
в дите своём бесстрастном и безликом,
ужель желали видеть? Сам-то, веришь
в рассказанную только небылицу?
Да сколь ещё путей дорог отмеришь,
чтоб сих рассказов диких кобылицу
унять или стреножить ранним часом,
чтоб не несла по свету весть сию?
Чтобы иной да неокрепший разум,
посколь годами млад да слишком юн,
не внял беспечно, обратив на веру
сей притчи сказ. И уж страшусь теперь я,
не пал бы ниц, все, повторяя скверну,
да ширил бы по весям зло поверья?

Княжна останавливается прямо перед выступившим вперёд странником и, дождавшись, пока тот поднимет голову, произносит, глядя прямо в глаза иноверцу:

Здесь правды нет, посланник! А обиду,
не должно вам терпеть в молчанье скорбном.
Я зрю её, хоть не подал ты виду.
Ты не ищи причин в ответе скором.
Ведь сердцем и душой ответ держу,
и мудрых старцев знанием великим.
Слова о рабской доле разум жгут.
Народу нашему не должно быть безликим.
Засим и мой ответ, о вашем боге….
Не чти напрасно, что обидам в память.
С таким сужденьем нам не по дороге.
А толк о рабстве пусть укроет замять.

Теперь устала я от долгой встречи нашей.
Проводят вас. Гуляйте, ешьте, пейте.
Остался лишь неузнан сказ о падшей…?
Но, всех-то бед…. Уж верно, что в ответе
дурные вести, разве что, о деве.
И по сказаний прежних злой примете —
всё ей, не должно. Срок! За дальний терем
спешит Ярило. Ветер, вестник ночи,
нам знаки шлёт, порывом близя ночь.
Прощайте с миром! Не бранитесь очень,
что нет согласья, в деле вам помочь.

На последнем слове княжны, из ниши выступают оба витязя и, в их сопровождении, она покидает палату.

Сцена четвёртая

Дальняя опушка старинного леса. Потрескивая сучьями, горит, небольшой костёр. У костра, уже знакомые трое странников готовят какую-то еду. Самый молодой неотрывно глядя на мечущиеся языки пламени, произносит.

Второй странник:
Зачем же, брат, не в граде мы теперь?
Никто не гнал нас за стены границы.
Зачем в лесу, где бродит дикий зверь,
единым кровом где, небес ночных зарницы,
хоронимся что беглые смутьяны,
от глаз сторонних в страхах да тревоге?
Иль хуже, равно, злым, в убийстве рьяным
разбойникам лихим с большой дороги!?

Первый странник:
Стыдись, мой брат за сказанные речи.
Ведь непристойность слога изложенья
наш слух без сострадания калечит.
Прошу тебя, подобным положеньем
сердец не рань. Уж лучшим продолженьем,
возрадуйся в молитвы Божьем слове.
Да спать ложись. Нам ранним пробужденьем
грядущий день, по спешности условлен.

Два слушающих странника в удивлении вскидывают брови и устремляют взоры на говорящего. Второй вопросительно произносит.

Второй странник:
По спешности? Откуда эта спешность
исток берёт? Ещё недавним сроком,
ничто нам не вещало про поспешность.
Что в часе прошлом, скором да коротком,
стрястись могло, коль ладен ты, мой брат,
на лонах сих блаженных и приветных,
не дожидаясь радостных наград
узреть красу и блеск лучей рассветных,
стремиться в путь, без отдыха да пищи?
Такой поступок, мыслю меньшей мерой
со странность великой сходность ищет.
Ответ держи? Ведь мы единой Верой,
Единым Духом и одним Крестом,
обет, возложенный на сердце доброй волей,
несём в сей жизни. Да Его перстом,
(многозначительно замолкает и поднимает палец к небу)
начертаны и путь, и наши доли.

Первый странник (упреждающе поднимает руку):
Нет тайны в мысли и уж верно, в слове,
что нынче сказано в желании едином:
сомненье неотвязное да злое
терзает душу чёрным господином.
Встаёт в нём беспокойства тень кривая.
В кликушестве утробном завывает,
главой увенчанной рогами, всё кивает
на терем княжий. Будто упреждает
в готовящемся страшном злодеянье,
где скрытно, уж предел приготовлений
вершат под тёмной ночи одеяньем,
не кроя радости от жутких сих явлений.

Третий монах вскакивает со своего места и начинает креститься. Остальные следуют его примеру.

Второй странник:
Как распознать знамений страшных слог?
Уж замедляя бег, по жилам стынет,
и кровь, и холод ледяных облог
сковал от мысли свет. А в сердце ринут
предчувствия дурные — ядом гада.
Скажи, мой брат, быть может, проку нет,
хоть толк виденья нами не разгадан,
здесь дожидать страшащий мысль ответ?

На лице первого мелькает и сразу исчезает мстительно- злорадная улыбка. Он неспешно подходит к спросившему, снисходительно и одновременно успокаивающе, кладёт руку ему на плечё. Последний смиренно опускает глаза вниз.

Первый странник:
Боишься? Крепко? В том греха большого
теперь не вижу. Сам стези спокойствий
не придержу. Но в дальнюю дорогу
спешить не стану. Может беспокойство
итог усталости великой от забот?
Не чтите, братья горькой речь мою.
Ложитесь спать. Нам дальний переход
с рассветным бликом птицы пропоют.

Сцена пятая

Все странники молчаливо устраиваются на ночлег. Неожиданно мерно нарастая, издалека слышится конский топот. Звук быстро приближается. Скачут несколько коней. В напряжённом ожидании застыли все трое странников. Топот конских копыт обрывается совсем рядом. Второй странник пугливо прячется за спину старшего и, крестясь, бормочет:

Второй странник:
Вершится череда знамений тяжких,
Под громкий звук копыта иноходца,
То сатана бесовскую упряжку,
Послал на нас веленьем инородцев …

Первый странник (гневно глядя на второго):
Молчи несчастный! Застит страх твой разум.
Не поминай средь нас сей лик поганый.
Быть может, то причиною не праздной
спешит к нам вестник добрый и желанный?!

Из темноты возникают два неясных силуэта. За их спинами звучит храп коней. Один из прибывших выступает вперёд. Это белокурый молодой мужчина, в добротном кафтане и остроносых сапогах. Приветливо глядя на застывших в ожидании странников, он громко произносит.

Молодой мужчина:
Продленье лет и множеств благ желаю
почтенным путникам, от сердца моего.
Пусть ваши боги вас не забывают.
Хранят в пути от всяческих невзгод!

Позвольте объявить себя, как должно:
Я – Ратибор. Из храбрых воевод.
Таиться в страхе под личиной ложной,
смешон удел. Мой славный древний род
начало держит пересказом давним,
со времени, где белый стольный град
лишь весью малой был. И только камни
служили вязью жалостных преград
от скопища варягов полудиких,
набегами терзавших наш народ.
Там одиноких дев слеза да крики,
водили днями страшный хоровод.
Однако, не затем я нынче здесь….
О роде славном будет время вспомнить.
Дошла и в мой просторный терем весть,
о вашем странствии. Вот только лишь упомнить
в сказаньях, что поведали мне други,
про ладность ваших толкований, не судилось.
Запутан мысли ход на странном круге.
Как если б небо воедино слилось
с зарницами, луной и даже солнцем.
Пускай простит Ярило мой рассказ.
Простите странники, напор сей в незнакомце.
Но можно ль, мне услышать снова сказ
про вашу Веру о едином Боге?
Про то, как славить землю, да о том,
что Бога славите не в поле, и не в логе,
но в тереме, увенчанном крестом?

Первый странник обращает к витязю тяжёлый взор и долго молчит. Перекрестившись, почти неслышно произносит.

Первый странник:
Прости Всевышний, что он говорит.
Заблудший раб твой в темноте не зрит.
Душа заблудшая над бездною парит.
Засим, не ведает в незнанье, что творит.
(Перекрестившись и повысив голос, обращается к витязю):
Поклон тебе, о, витязь достославный!
Нежданность встречи беспокойств не шлёт
на сердце наше. Как мы Бога славим
пришёл сыскать ответностей черёд?
(насмешливо):
Порывы добрые. Но верь, удел открытий
священных знаний, сложностью не малой,
уж может статься. И причиной скрытой —
сужденья прошлые, да силой небывалой,
в народе вашем. Громкий слог да вольность.
Про Господа помин — без страхов всуе.
Святых стихов великую глагольность
безздравно судите, как мысли вам рисуют.
Ведь вы и малость озаренья не сыскали
в открытье истинном для осознанья веры.
Средь плясок зрю бесовские оскалы
на ваших лицах. Порожденья скверны
присутствуют ужасным отраженьем
в заблудших душах множества иного.
Мне в сердце сеет скорым продолженьем
печаль от знанья, что совсем немного
теперь вам ждать пришествия концов.
Что близок Судный день для ваших душ.
Зрю поступь всадников, тех четырёх Гонцов,
спешащих нынче в темноту и глушь
сердец, не зрящих знаков и знамений.
Что апокалипсис не в дальности грядёт,
а уж теперь…. Без всяких промедлений
вещающих — проклятие падёт
на род и край ваш, вечностью страшащей.
Уж дальний колокол тревожно сеет звон.
Сквозь вод просторы, да лесные чащи,
плывёт набатов громогласный стон….

Неожиданно, витязь высоко поднимает вверх руку и решительно выступив вперёд, зычным грозным голосом прерывает говорящего:

Ратибор:
Постой, старик…. Ты верно не в себе,
коль взялся волхвовать средь ночи тёмной?
Уж вправе ль ты о роковой судьбе
слагать завет? Зрю, в страсти неуёмной,
за слогом хитрым жаждешь ты укрыть,
моим раздумьем, непонятный гнев?
Прошу тебя. Умерь сказанья прыть.
Не тщись желаньем знать о дальнем дне.
То знать дано лишь светлому Яриле.
Да сыну всемогущему Даждьбога,
Сварогу ясному. Уравненному в силе,
с отцом своим. Не силься и не трогай,
что снесено исконно в принадлежность
незримым духам наших праотцов.
Прошу. На слове почитай прилежность,
как станешь для меня да молодцов,
как я, решивших в смыслах разобраться,
нести приветность странного ученья,
где Бог – един. Где надлежит стараться
поклоны горбить. Принимать мученья,
как данности, ниспосланные с неба.
Хоть проку в том никак не усмотрю.
Быть может, в вашем крае есть потреба,
в деянье том? Ответствуй! Повторю
твой сказ друзьям, коль выйдет по итогу,
что правды соль в твоём повествованье
прибудет должной. Что иные смогут
узреть в нём благость. Но, не наказанье.

Прерванный в своём красноречие странник кланяется витязю, ни единым жестом не выказывая обиды за прерванный рассказ. Поведя рукой в сторону горящего костра, произносит:

Первый странник:
Изволь отведать нашей скудной пищи.
Покорно просим не судить в презренье
наш хлеб насущный. Странники мы. Нищи.
Да не тревожь свой разум заблужденьем,
о гневности в словах моих. Нет проку.
Садись к костру. Согрейся, славный воин.
Я сердцем ведаю, по знанья жизни сроку,
что в спорах да обидах все мы стоим.

Витязь, отвечая на приглашение, удобно располагается у костра. Немного помолчав, глядя на пляшущие языки костра, прибывший гость, обращаясь ко всем, произносит.

Ратибор:
В краю свободном, где пристало мне,
под пологом шатров небес родиться,
с времён далёких, в каждом часе, дне,
незыблем свод законов и традиций.
Законы те просты для пониманья.
В их соблюденьях тягот нет. Напортив.
Там радостей черёд под светом знанья,
завещано творить. Да чтоб не портить,
прописано в харатьях тех навеки,
ни коим разом — чудо сотворений
дарованных земному человеку
богатств небесных. Знаком повторений:
в любви великой всякий путь земной,
вершить под ликом светлого Ярилы.
Тем весь мой род в согласии со мной,
питает должно жизненные силы.
Для коих нужд, ответствуй мне, мудрец,
шлёт Бог ваш повеленье — на коленях
молить как милость данностей венец,
ниспосланных на нас при сотворенье?
Мы здравы, молоды и боги в небесах,
хоть то Сварог, хоть Велес благодатный,
всё сами видят. В звонких голосах
и плясах наших, шлём мы им обратно
благодаренье и земной поклон,
о требах и хвале не забывая…
В почётах у народа смех, не стон.
Не жалоб да стенаний завыванья.
Мы всем горды. Но рещешь ты про гордость
худое слово. Тоже нет понятья?!
С каким же злом ты зришь согласья сходность,
к великим гордостям питая неприятье?

Всё, то время, что витязь говорит, все три странника в чёрных одеяниях внимают ему, не отрывая взора от кострища. Витязь умолкает, а начинающее затягиваться молчание нарушает опять же первый странник.

Первый странник:
Сложна в познанье жизненная суть.
Но, кто не сведущ, тем вдвойне сложнее.
За прямоту прошу, не обессудь.
Моим стареньем в мысли пусть дозреет,
святая повесть о небесном Рае.
Чертоге праведных и просветленных душ.
Да сказ о тех, кого Господь карает,
и обрекает на забвенья глушь.
Начну с простого. Мы – монахи. Люди
отрекшиеся вольно и навеки
от тех сует, что искушенья будят
в живущем праздно темном человеке.
Смиряя нрав и преклонив колени,
мы славим Сына, Духа и Отца.
Взываем к ним без устали и лени,
вселяя дух покорности в сердца.
Нам чужд удел властителей иных,
и воздаяний сонм желаньям плотским.
Ведь Бог наш учит — доли благ земных
не след копить в греховном зле юродства,
замешанном на жадности безмерной.
Кто наг, пришел, тот наг и в землю ляжет.
А для души безгрешной и бессмертной
иной наряд Отец небесный свяжет
в стенах Господних — храмом нареченных.
Святые лики стерегут обрядность.
Трав благовонья в пести истолченных,
клубят эфир. Во всем царит опрятность.
Есть в наших храмах древние писанья,
что названы Заветами, как ваши.
В них истин Божьих зримы описанья.
Но недоступны истины те падшим
да заблудившим, что подобны толком,
овец отарам в девственных лугах,
что гибнут от клыка и когтя волка,
оставшись без присмотра пастуха.
Мы посланы в далекий край веленьем
не царской милости, но проведеньем Божьим,
Полнить сердца не праздным удивленьем,
но указать в житейском бездорожье,
единый путь, где славя нашу веру.
Иной несведущий старанием обрящит
святое избавление от скверны.
Учений истых свет животворящий
прольется в сердце сладостным елеем.
Откроет знанье жития аскета.
В срок ветром искупления повеет
на зрящих луч Божественного света.

Ратибор:
Весь толк рассказа свел ты воедино.
В одно желанье. Убедить скорее,
что прав лишь тот, кто в божестве едином,
владыку безграничного узреет.
Хитро удумано. Выходит нам пристало,
не медля долгим сроком, сей же час,
поклоны слать? Мол, от свобод устало
всё наше племя. Что падет на нас
великий гнев карающих десниц.
И может даже нынче, поутру,
не павшие пред вашим Богом ниц,
расплатой за неверие – умрут.
Монах! Ты сам-то веришь в толки эти?
До сих-то пор, ведь жил наш славный род.
Уж вряд ли сыщешь ты на белом свете,
столь крепкий в силе жизненной народ.
Нет, не с того ты начал эту повесть.
Я мыслил слышать о делах великих.
Творимых не за страхи но, за совесть.
А класть поклоны да взирать на лики,
рисованные пусть, даже и умелой
в том мастерстве затейливом рукою,
не зрю нужды. Хоть ради правды белой,
их зреть желал бы. Интерес не крою.

Однако время мне коня треножить.
Вернусь, не медля в продолженье встречи.
Прошу монах старание умножить,
в чудном хоть и занятном слоге речи.

Витязь встает и удаляется по направлению пасущегося невдалеке коня. Седой монах поворачивается в сторону своих спутников и в половину голоса произносит.

Старший монах:
Зрю, братья, сходности немалые теперь,
В сим витязе и княжьем недовольстве,
В моем сказанье, будто дикий зверь
Он рыщет нынче. Да в своем привольстве,
Чинить насмешки приступил безздравно,
В том знак дурной мне видится все чаще,
Насмешек горьких череда прибудет равной,
Душе погрязшей в буйства тьме пропащей.

Оба молодых монаха вскакивают со своих мест и подбегают к своему седому предводителю. Они очень взволнованы, и с нескрываемой опаской оглядываются в сторону ушедшего витязя. В скором времени один из них произносит:

Второй монах:
Бежать…! Немедля…. Братия мои.
Гиена огненная шлет посланцев миру.
Пред демоном не всякий устоит.
Куда уж нам-то, немощным да сирым.

Старший монах:
Бежать от конных…? Вразумись мой брат.
Догонят, да затопчут, будто волка.
Нет. В беге скором не сыскать оград.
В ином подходе зрю я больше толка.
Сидите смирно. В споры не вступайте.
Являйте ликом доброту да благость.
В ином движенье по уму ступайте.
Печаль обиды лишь врагу на радость
прибудет навсегда. Доверьтесь мне.
Я, братья, выправлю лихое положенье.
Воззрите в суть. В их сердце бога нет.
Коль кроют нашу веру униженьем.

Старший монах быстро достает из-под рясы темную малую бутылочку. Ловко откупорив сосуд, выливает его содержимое в висящее над костром варево. Два остальных монаха в страхе крестясь, наблюдают за его действиями. Мельком взглянув в их сторону, старший продолжает:

Старший монах:
Не бойтесь, братья! Зелье в сонность манит.
Так крепко, будто от трудов несносных,
до самой первой предрассветной рани,
ни громов хор, ни сонм многоголосий
не пробудит их. Верен мой настой.
А мы тем часом, уж уйдем далече.
Мой ход безвреден, хоть совсем простой.
Тем паче сон, усталость быстро лечит.
Вы сами, к яствам — ни губой, ни духом.
Не то соснете, равно тем изгои.
Уж говор пришлых долетел до уха.
Не приведи, услышат. Крик устроят…

К костру возвращается витязь и двое его сопровождающих друзей. Монахи услужливо теснятся, и гости рассаживаются вокруг потрескивающего поленьями костра.

Старший монах:
Отведай витязь наших угощений.
На том и кончим споры да обиды.
Пусть данью божьих благ да всепрощений,
послужат наших светлых ликов виды.
Мы сами нынче пост великий правим.
Не должно нам вкушать от благ для чрева.
Мы сыты лишь от духа разнотравья,
да капельки росы с листа от древа.

Ратибор:
В том смыслов добрых вижу я немало.
Не в пище радость, не в ее избытках…
Неплохо чтоб поболе и дремало
утробы дно в живительных попытках.
Однако. Все ж, ответь теперь мне, старец:
Коль станут нынче все, как ты вот учишь,
стоять по теремам, да на коленях,
кому ты дело верное поручишь,
к примеру…, из лесу, для очага поленья
добыть да принести. Чтоб без задержек.
Гляди, ведь зимы лютые и долги.
Мы времени впустую в сроке прежнем
не тратили в прошеньях о подмоге.
А так ведь недосуг нам станет вовсе.
Когда ж успеть, коль надобно молиться?
Вон, зришь ты сам — не за горами осень.
А там глядишь, снежок начнет искриться?

Старший монах:
Всем Бог подаст. И нет сомнений вовсе
в его великой помощи и благе.
Мы денно, нощно на коленях просим.
И воздается: хоть и каплей влаги,
а хоть и большим в силе подаяньем.
Господь наш щедр посланием своим.
Наш путь возлег трудами, не гуляньем.
Грехов в деяньях страстных не творим.
И Он, нам ведомо, рассудит по заслуге.
Да всем воздаст по мере и по вере.
А тех, кто не прибыл в Господни слуги,
ждут муки вечные в ужасной адской скверне.

Один из монахов встает, и с глубоким поклоном обносит гостей деревянными чашами с пищей. Поблагодарив в ответ кивком головы, молодцы без промедлений приступают к трапезе.

Ратибор: (удивленно)
Так в чём же толк, всяк час просить Богов?
Уж всё ведь послано с небес давным-давно?
Треб постоянством — взращивать врагов
скорей случится. Действие то равно,
безздавной ненасытности от лени.
Ведь не калеки же, да не скудны в уменье,
что ж всяким сроком падать на колени,
когда всех нужд обычным утоленьем
послужат радости в трудах от рук своих.
При звонкой песне в поле или логе.
Нет. Что-то всё не так в словах твоих.
Вы, други, не по той пошли дороге.
Опять же…. Где ты видывал, скажи,
чтоб к доскам из осин почтенья слали,
что к Перуну? От смеха грудь дрожит.
Нет, я не волхв. Но уж сыщу едва ли
достойные в порядках объясненья.
Да, наши идолы — всего лишь истуканы.
Из древе тёсаны. Но и подход иной.
Холст расписной, умело девой тканый,
мы стелим в требище, да правим пир горой.
Туда зовем трапезничать богов.
Там — празднества звучат благодареньем.
Там дух природный с четырех боков.
И глас с небес — звучит благоговеньем.

Неожиданно, Ратибор на какое-то время прерывается. Витязь с друзьями начинает проявлять явные знаки усталости и явно докучающей им сонливости. Все монахи, исподволь, насторожено наблюдают за незваными гостями. Устало поводя плечом, витязь произносит:

Ратибор:
Однако…. В толках, видно уморился.
Ночь колыбельную поет под шум дубравы.
И ясен месяц будто сговорился
с нашествием небесных тучек бравым.
Ложитесь братья. Отдохнем немного.
С рассветом в продолжении сойдемся.
Хоть мыслю ясно — в рассужденье многом,
уж вряд ли пониманием найдемся.

Воины молчаливо укладываются кругом костра и в скорости крепко засыпают. По знаку старшего, монахи спешно собирают свои скудные пожитки и готовятся к уходу. Один из монахов перекидывает перевязь дорожной сумы через плечо и совсем не замечает, как задевает тонкий канатик, с которого свисает оловянный крестик на его грудь. Канат развязывается и крест, скользя по рясе, падает на траву у костра. Совсем близко слышен храп мирно пасущихся коней. В последний раз, взглянув в сторону уснувших витязей, старший монах зло сплевывает себе под ноги и, крестясь, уходит.
Ночь. Тихо тлеют угли почти уже догоревшего костра. Укрытое тучами небо и лишь неясно проступающая сквозь серое марево луна. Изредка налетающий с равнины ветерок теребит локоны светлых волос уснувших вечным сном витязей. Безмолвие.

Сцена шестая

Княжий терем. У распахнутого окна светлицы сидит молодая княжна, перебирая на небольшом столике переливающиеся в ярком солнечном свете самоцветы. У ее ног увлеченно играется матерчатой дурилкой пятнистый котенок. Княжна, изредка поглядывая на проделки кота, молчаливо улыбается. Неожиданно с улицы доносится топот конских копыт и нарастающий мужской говор. Княжна отрывает взор от своего занятия и устремляет
его в окно. Следом за возникшим шумом в светлицу без всячески предупреждений входит седой волхв в сопровождении княжеского писца и двух стражников. Встревоженные лица и быстрые движения вошедших людей, побуждают княжну подняться со своего места.

Волхв (чуть преклонив чело):
Свершилось так, как мыслил ранним сроком!
Прости мне дева неприветный слог.
Мой недосмотр слывет плохим уроком
теперь для всех. Ведь я предвидеть смог
негожий след от чужеземной яви,
что в образе монахов нам предстала.
Мы добродетель гостя прославляли,
и повесть странная порукой нам не стала
обрящить осторожности к сужденьям
да присмотреть за правильностью дел.
Достоин я потоков осужденья.
Но, не страшусь. Мне тягостен удел
свершенный нынче в нашем дальнем поле.
Возвратов от свершений тяжких нет.
Три витязя легли не ратной долей,
но сгинули, средь умыслов тенет
расставленных по воле пришлых в рясе.
Ведь сказывал кудесник – кощунов,
приветить должно в песне или в плясе.
Но верить правде пришлых вещунов
не стоит без разборов да сравнений.
А мы, все норовили не обидеть.
Теперь, душевной боли да ранений,
придется всем нам долгим сроком видеть.

Княжна:
О чем теперь ты мудрый волхв вещаешь,
мне в толк не взять. Ужель беда случилось?
И в чем теперь монахов уличаешь?
Что в поле — страшным делом приключилось?
На чём, держи ответ, догадку строишь,
коль виноватыми, лишь путники предстали?
Я знаю, в слове верном — много стоишь.
Но мы, лишь в правду зреть — не перестали.

Волхв медленно подходит к княжне и протягивает вперёд руку. На ладони мудреца покоится оброненный монахом в спешке крест с обрывком шнурка.

Волхв:
На месте, где сыскали умертвленных
обронен был. Внемли княжна, где сути….
Наш знахарь, что от знанья просветленный
обследовал все знаки перепутья
где встретил витязей монашеский постой,
и вот чего сыскал от знаний сытясь.
В походной пище, тощей да простой,
отрава страшная по умыслу сокрылась.
Сыскать ответ, в чем витязи повинны,
не смог в достатке. Но, не за горами
лежит та суть. Хотя и половинна
теперь она. Ответными дарами
от страги, обличённого в решеньях,
дозоры витязей разосланы повсюду.
Не сея в сбор мгновений промедленья
воздав хвалу всему честному люд,
спешат теперь путем и бездорожьем,
стремленьем не кровавым, но решимым.
(на мгновение волхв останавливает свою речь, и
глубоко вздохнув, заканчивает)
Таков их толк, выходит, в слове божьем?
Так, чтут в их вере слог непогрешимый.

Княжна (простираю руку в направлении писца):
Когда изловят, пусть расправ не правят!
Судить прилюдно, да на красном месте!
Я знаю, что народ мой своенравен.
Но все решенья надлежит нам вместе,
устоем да порядками — «за кона»
вершить как должно по добру и правде.
Самой избрать стоящего за коном
вольна я нынче. Да и, в общем, вправе.

Теперь ступайте. Вестников — ко мне,
лишь только новь от поисков случится.
Что там от князя? Волхв, известий нет…?
(мудрец в ответ лишь глубоко вздыхает)
А жаль…. Беда в наш дом стучится.

Все покидают княжескую светлицу. Оставшись в одиночестве, княжна выходит на высокое и просторное заднее крыльцо терема. Совсем неожиданно осеннее небо заволокли тяжелые, отливающие пугающей тяжестью серые тучи. Стылый ветер привольно гуляет в кроне вековых кедров и сосен. Всматриваясь вдаль, женщина произносит:

Княжна:
Мой сокол ясный, где же ты теперь!
В каких краях паришь крылом могучим?
Уделы ожиданий и потерь
подобны тропам, что по горным кручам
извечно возлежат в коварстве злом.
О! Как же ранит душу тишь безвестья.
Молчанья хлад безжалостным послом
ползет в пределы милого полесья.
Где та черта, где срок, что нам отведен
терпеть разлук, печали да тревоги?
Ужель привел твой славный меч к победе,
иль нет еще…? И бранных дел дороги
безмерно длят пути к желанной встрече.
Ответь, мой витязь знаком, хоть каким….
Я буду ждать, коль станет нужным, вечно.
И образ твой, у сердца мной храним
до дней концов начертанных богами
прибудет, светел и всегда любим.
Пусть даже станется, что ранен ты врагами.
Но дух надежд людских неистребим.
И хоть с поломанным крылом, иль в неудаче,
вернешься ты от битв к родным пределам,
не упрекну…. И даже, не заплачу.
А буду лишь твоя — душой и телом.

Тяжело вздыхая, княжна возвращается обратно в светлицу. Садится в размышлениях на скамью у окошка. Чуть повременив, продолжает:

Княжна:
Однако странным делом завершилась,
с монахами негаданная встреча…,
Неужто их усердьем совершилось
убийство тайное за лесом, что далече?
Но как же, можно верить, убивая?
Верша расправу над подобным сущим.
Как можно, исто веру воспевая,
ступить на путь к проклятиям ведущий?

Сцена седьмая

Ясный день. Главная палата княжеского терема. С улицы льется яркий солнечный свет. В просторной, убранной соответственно с принадлежностью палате, находятся сразу несколько витязей, волхвов и приближенных к княгине людей. Сама хозяйка терема чинно восседает на троне. Княжна ведет с присутствующими неспешный разговор.

Княжна: (обращаясь к одному из витязей)
Дружинникам, что изловили пришлых,
ты, храбрый Изяслав, воздал хвалу?
Теперь я чту для всех совсем не лишним
будь то смутьян, а хоть, и просто плут,
вершить ответ за дело, лишь, на коне.
Так было и прибудет нынче верным.
Ничто в болоте тайны не утонет.
Все станет в яви и для всех наверным.
Вершителем от истин станет Грон.
Сей мудрый волхв давно у нас в почетах.
Пусть мой народ от четырех сторон,
пришлет своих посланников без счета.
Пусть сланники прибудут в красном месте
и пусть во всём с монахов тех испросят.
Да не за то лишь, что снесли в полесье,
звучит меж них задач многоголосьем,
Но пусть, сии неведомые в рясах,
ответы держат и в делах иных.
Пусть спрос, не гнева да обиды трясом,
звучит теперь среди людей честнЫх!

Внимающий ей витязь кивает. Ему вторят все присутствующие в светлице. С улицы доносится низкий звук от потревоженного била, и нарастающий говор людского сбора.

Волхв Грон (обращаясь к княжне):
Благоволи и ты, княжна, на суд явиться.
Ведь в спросе да защите всякий равный.
Теперь лишь гнев в сердцах иных ярится.
Порыв сей ясен. Местом, даже правый.
Но сдерживать порывы надлежит,
коль на суде людская жизнь вершится.
В спокойстве разумений суть лежит.
Да правым делом действо разрешится,
коль станется нам приговор вершить
холодной мыслью, но не сердца жаром.
Твой взор на сходе множество решит.
Да люд умерит пыл в старанье жарком.

Княжна внимает и по завершении сказа волхва, молчаливо кивает говорящему, в знак согласия. Неспешно, с присущим мудрости степенством, волхв покидает палату. Совсем немного времени спустя, и все остальные покидают княжну.

Сцена восьмая

Белый день. Светит ярко-красное солнце. Не совсем заполненная людьми городская площадь старинного града. Островерхие, мастерски выполненные в резном обрамлении терема подступают вплотную к красному (лобному) месту. Двое дюжих молодцев (один, впрягшись в необычную ременную упряжь подобием лошади, другой, исполняя роль пахаря) проводят в самом центре неглубокую борозду, именуемую в народе – «коном». С боковых улиц все прибывает и прибывает народ. Через небольшой отрезок времени вся площадь заполнена до отказа. Появляется княжна, витязи и несколько волхвов. Равно всем простым людям они располагаются среди людского сбора стоя. Возле тревожного била застыл готовый объявить начало собора немолодой вестник.

Вестник:
Прошу собор умерить многословие!
Теперь пристало время чтить разбор.
Всем ведомы порядки и условия.
Внемли о случае, почтеннейший собор!
Ведем рассуд виновностей. Иль может,
невинности да лживости напраслин.
Решать, чей глас правдив, а чей же ложен,
назначено мудрейшему. Коль ясен
и памятен порядок — срок началам.
Поступим в справедливости и вере.
Нет места колдовству и дивным чарам,
где воздается от заслуг, да мере.

Пускай предстанут перед мудрым коном,
ответчики по горькому событью.
Пусть правый дух под древа пышной кроной,
прибудет с судящим в согласия соитье!

В самый центр площади, под присмотром двух белокурых рослых дружинников выводят всех трех монахов. Старший монах ступает впереди остальных, высоко подняв голову, с неприкрытым презрением оглядывая стоящих вокруг людей. Двое его собратьев стыдливо тупят взоры к земле. Молодые монахи явно напуганы, и выглядят весьма подавлено. Дружинники ставят монахов в ряд с одной из сторон только что выкопанной борозды.
С другой стороны площади появляется волхв Грон. Стоящие люди расступаются. Волхв проходит к центру, и недвижно застывает в двух шагах от борозды, с противоположной от монахов стороны. Чуть помедлив, вестник обращается к застывшему в молчании народу.

Вестник:
Кто волен первым испросить ответа,
пусть дланью вверх простертой возвестит.
Нет мест проклятьям, да иным советам.
Помином вторю. Сей завет – вестим.

Княжна вскидывает вверх руку и, получив молчаливое согласие от вестника, произносит:

Княжна:
Пусть нам ответит нынче же, и каждый:
иль был обижен он в продленье странствий
хоть кем-нибудь, а хоть бы, и однажды?
Иль может, кто, в потуге злых пристрастий
свершил негожий перебором спор?
Коль было что…, пускай расскажет сходу.
Наш род в решенье, да и в деле скор.
Порой, в горячности, мы чтим свою свободу?

Старший монах (перекрестившись, и не дожидаясь положенного дозволения вестника):

Старший монах:
Судилище толпы — лишь знак варягов.
Забавы варваров в безверья упоенье.
Ваш крик теперь, лишь с сатанинским рядом
прибыть и гож. От мести утоленье
обрящить алчите в потугах полуправды.
Ропщите сирые! Грядет на вас управа.
Уж близок срок, когда небес награды,
всем воздадут от божеского права.
Дождетесь Страшного суда, сомненья нет,
коль возомнили, что посланник божий,
способен погасить от жизни свет.
Пусть даже той, что бродит в бездорожье.
Мы — Господа рабы. Мы чтим заветы.
Для нас канонов заповедь – святыня.
Мы, собственной лишь жизнью беззаветны
да жертвенны, коль чаша нас не минет….

На пронзительно обличающем слоге монаха, из толпы собравшихся в круг людей выходит человек, и медленно направляется в сторону говорящего. Человек весьма заметно прихрамывает. По мере его приближения монах умолкает. Его побледневшее вдруг лицо перечеркивает гримаса дикого ужаса. Незнакомец подходит почти вплотную и останавливается. На лице незнакомца несколько безобразно рванных и глубоких шрамов. Один глаз слеп. Он недобро усмехается, глядя в лицо монаха.

Незнакомец:
Узнал, узнал…. Уж вижу, что узнал.
Чего же вдруг примолк-то, пастырь божий?
Так что там сбудется, коль кто не осознал?
И что там, про блудящих в бездорожье…?

Старший монах, отмахиваясь, равно как от привидения и невольно отступая назад, поминутно крестит воздух перед собою.

Старший монах:
Изыди! Сгинь! Тебя ж, замуровали…?
Я сам ведь зрел когда вершились казни.
Ведь мы, поди, и кожу с стоп сорвали,
да щель заткнули в выколотом глазе
горящим углем. Ты не можешь жить!
Тебя убили! Я ведь помню точно….
До смерти все старался не блажить,
затиснув зубы намертво да прочно.

Незнакомец:
Ну, то, что помнишь, это, добрым делом.
Полегче станет разобраться в правде.
Да, верно. Покуражились над телом
моим вы, всласть. А всё, лишь, слова ради….
Мол, отрекись. Признай себя рабом.
А мне, все невдомек, с чего бы, вдруг?
Держать от сердца мне признанье в том
что не понять. А уж, не по нутру….
Ну, ладно. Поприпомнили и, будет.
(оборачивается к стоящим вокруг людям)
Честной народ! Теперь мой сказ к тебе.
Коль нужным вы сочтете, что прибудет
продлить рассказ о тяжкой череде
моих присутствий в крае том далеком,
чьей веры сланники теперь ответы держат,
я в силе вспомнить о пути нелегком,
да ведать толк в старании прилежном.
Лишь об одном скажу, воззрев в былое…
Сему монаху верить нет причины.
Нутро в нем насквозь от лукавства злое.
Не скажет правды он, а хоть, и половины.
Прислужник пагубных желаний верховенства
над всяким сущим кто по землям бродит.
Они ведь только в слове – духовенство.
А в сути истой чем-то птахи вроде,
что складно выступает, будто пава,
а коль попросят спеть при всем народе,
зайдется в хрип, иль в клекоте неправом
увещеваний, страстных колобродий.

Вестник (обращаясь к монахам):
Ну что, отцы. Ведь, так вас звать пристало.
Быть может, кто захочет в честном слове,
ответить всё же, что на вас наслало,
в желанье крайности погибельных условий,
отравы слать взамен на дружбы наши?
Да как сумели, подчинившись страхам,
в решенье непонятном даже страшном,
дары добра, просыпать в землю прахом?

Второй монах неожиданно падает перед стоящими в молчании людьми на колени и начинает быстро бормотать. Из глаз льются слезы. В его жарком возбужденном лепете слышны явные признаки грядущего помешательства.

Второй монах:
Простите, люди добрые! Простите!
Грешны поступком, сотворенным в страхе.
Теперь явился к нам от кар носитель.
Во снах кошмарных проявились плахи.
Гиена огненная ждет нас, жалких смертных.
Трепещем душами, не мысля о спасенье.
Покаяться вовек в грехах несметных,
не станется под храма дивной сенью
уж никогда нам. Молим о прощенье,
хоть от людей! Не смеем и желать,
омыв слезой бессмысленное тщенье,
о чаяньях про Божью благодать….
Мы истинно радели о добре.
А как случилось, что отравлен витязь
со другами в степи, в ночной поре —
не ведаем. Напрасно нынче злитесь,
и жаждой мщений полните сердца.
В каноне сказано: отмщенье — грех великий.
Побойтесь: Сына, Духа и Отца.
Смирите гневность! Тяжкие вериги
грядут от злостей разумы слепящих.
Как сам воздашь, таким назад вернется.
Не станьте дьявола подобьем зло следящим.
Оно ведь вам, страданьем обернется….

Вестник: (прерывая зашедшегося в стенаниях монаха)
Довольно иноземец вздорность править.
Устал народ от причитаний странных.
Не зрю от вас желаний что исправить
иль повиниться…. Ясен ход стараний
от пламенных речей да сумасбродства.
Исполнились в стараниях — запутать
от истин ход? Да числите в уродцах,
весь славный род от витязя Славуты.

Вестник ищет глазами незнакомца, ранее подходившего к старшему из монахов. Находит. Жестом призывает выйти в круг стоящих людей. Тот повинуется.

Вестник (обращаясь к вставшему в круг)
Ступай-ка, добрый человек на круг, не медля.
Поведай сходу то, о чем наверно,
уж знаешь не со слов. О подземельях,
о плахах да кострах. О непомерном
в мученьях испытанье. Как случилось,
в той дальней стороне прибыть надолго?
Каким путем в темнице жизнь влачилась?
Ответствуй громким и понятным слогом.

Незнакомец:
Коль явен интерес к моим сказаньям,
не стану лишним да пустым наречьем
мешать правдивой речи показанья.
Чтоб стало слово в пониманье легче,
начну с того, что есть на свете бритты.
Народности, живущие на запад….
Есть саксы, дикостью диковинной увиты.
Есть римский папа. В бранных дел усладах,
народы те живут таким уж сроком,
что и не вспомнишь. Разве что, в письме
начертан для наследников уроком,
деяний воинских политый кровью след.
Суть вероломств, творимых в тех народах
восходит к жажде властвовать и править.
Прожиты жизни множества в походах,
в желаньях, под себя лишь все исправить.
И меч, и вера служат равной силой.
Притом, что недосказаны сомненья,
над иноверцами грядет чреда насилий.
Расправ удел вершат без промедленья,
а хоть над девой, хоть дитяти малым.
Не мыслят жалости от веры новой слуги.
От странных вед приветом злым да шалым,
плывут над весями лишь домыслы да слухи.
Говорящий прерывается. Разворачивается
в сторону монахов и указывает перстом на
их старшего, произносит:
Сего монаха так же я знавал.
Вот только серость одеяния не схожа.
Он тут проклятием всё больше воздавал.
Знакомый слог. Но нынче много дрожи
мне слышится в речах его лукавых.
В когортах рыцарей, он всё же был смелее.
В своих глаголах, местом, даже правых,
сии попы преград терпеть не смели.
Кто не согласен, шествовал в темницы.
И это, добрым делом, коли так….
По большей части — плахи, вереницей
венчали суд. Монах сей, не простак,
как зрим для тех, кто зреть не мог их дела.
Заслуг кровавых в нём не перечесть.
Где древняя обрядность уцелела,
о нем без удержу слывет дурная весть.
Каленьем выжигал он непокорство.
Средь пыток доходил до края мысли.
А нынче кажет в умысле притворство,
обманным делом оправдаться мыслит.

Внезапно стоящий за коном поднимает вверх руку с посохом. Над площадью тут же зависает мертвая тишина. Вестник повторяет жест волхва. Говоривший незнакомец медленно отступает в глубину стоящих людей.
Волхв опускает руку и неспешно устремляет свой тяжелый взор на застывших перед ним монахов.

Волхв Грон:
Довольно слышать тяжесть горьких слов!
Народу вольному внимать и не пристало,
про непристойность промысла послов.
Година сбор вершить теперь настала.
По спросу, приговор сочту единым:
послов сих гнать плетьми к заставе дальней,
где добрые дружины край наш дивный,
от пришлых стерегут. В забвенье канет,
пусть всякая примета их присутствий.
По витязям умершим — тризну справим.
От веры инородцев зримы сути
в деяньях данников. Мы, свет да жизни славим,
они несут — лишь горесть разрушенья.
И нет в том спора. Как и нет желаний,
внимать уж боле страстным наущеньям.
Ученья…, слова нет, постыдной данью….
В харатьи для грядущих поколений,
впишу с согласий нашего собора,
что вере той, где вольных жгут каленьем,
не быть приветной в нашем крае скоро.
На путь…, иль краше, может — на дорогу,
(пути ведь истинны, дороги безответны),
монахам сим промолвлю лишь немного:
Ступайте с миром! Были мы приветны
да благостны, делиться с вами кровом.
Но вы ответили убийством на приветы.
В деянье злом хоть в видах и бескровном,
попрали наши древние заветы.
Уж, не взыщите. Долг ведь, платежом….
А платим мы за зло, лишь малой мерой.
Всё потому, что сердце стережем
от зла потуг, да чтим устой и веры.
Уж закажите, вам вослед идущим:
на Русь ходить по умыслу нельзя.
Мы есть народ в достатке мысль имущий.
Что силой да обманом — мыслить зря,
прибрать у нас свободы вековые.
Ни вами дадено, ни вам и отнимать.
Пускай дороги стелятся ковылью
лишь тем, кто ладен, в правде понимать
да чтить хозяев, равно, как себя.
Таким мы вечно рады да приветны.
За словом и движеньем пусть следят.
Пусть зимы крепкие для них прибудут летом!

Волхв умолкает и, не глядя ни на кого, покидает собрание.
Участь монахов решена. По скоплению людей прокатывается одобрительный гул голосов. Княжна со своими людьми тоже покидает собрание. Дружинники уводят монахов. Толпящийся кругом народ начинает медленно расходиться.

Сцена девятая

День клонится к вечеру. Шум и суета затихают, уступая место неспешности приготовлений ко сну. Княжеский терем медленно погружается во тьму, и лишь в самой дальней маленькой светелке мерцает горящий светоч. Две девы и сама княжна заняты рукодельем.
Топот. Крики. Десяток ярко горящих светочей. Несущие их люди быстро направляются к терему княгини. Все они возбуждены и радостны. Впереди ступает витязь, ведя под уздцы взмыленного от быстрого бега коня.
В палатах звучит громкий голос писца, звонко возвещающий о прибытии гонца. Княжна, забыв, что теперь совсем не одета должным образом, бросается в главную палату. Девицы спешат следом. Княжна, почти вбегая в зал, залитый огнем от светочей, горящих в руках, вошедших без доклада людей.

Княжна:
Кто в позднем сроке порешил тревожить
покойный ход времен ночного бденья?
Велением небес дано треножить
в поре ночной от шума поведенья….
(взирает на стоящего перед ней витязя, и в следующее мгновение, бросается к нему с простертыми вперед руками)
Алекса, ты…? Хвала Даждьбогу! Люди…!
Посланник князя, ратный воевода!
Пусть вечностью Трисветлому прибудет,
поклон земной, от моего народа!
Откуда? Как…? Ответствуй без задержек.
Прости, что в радости не чту теперь обряда.
Ведь нужным — отдыхом тебя приветить прежде.
Но, уж не терпится. Садись поближе, рядом….

Витязь Алекса склоняет в почтении к княжне чело и поводит рукою. Придерживая рукой широкий меч, он садится на широкую длинную скамью, указанную княжной. Снимает со своей головы островерхий шлем. Княжна садится рядом. Пришедшие с витязем люди, так же рассаживаются по кругу.

Витязь Алекса (чуть помедлив):
Готовь княжна, пиры да угощенье…!
С победой славной русский богатырь,
спешит теперь домой в великом тщенье.
Уж вся недолга, зреть дружин черты,
спешащих за оврагами, в уделы,
какие сердцем зрели долгим сроком,
в полях незримых дальнего предела
защитой правя данности урока.
Великий князь, исполнив требы службы,
ведет обратно ратников усталых.
Хоть верно, и не все в походе дружном….
В полях чужих легли числом немалым
дружинники да братья-воеводы!
Хазарский счет смертям — не перечесть.
Уж мыслю верно, в ближние-то годы,
не станет дикий, в наши земли лезть.

Княжна (поднимаясь, и поведя рукой в сторону писца):
Пусть било, тотчас возвестит по граду,
всю радость новости услышанных известий!
Пускай стремленья держит за ограду,
и в граде стольном, да и в малой веси,
всяк, кто в желанье страстном прибывает
узреть приходы доблестных дружин.
О том, что ночь, пусть нынче забывают.
Ведь долгим сроком весь народ наш жил
лишь верою, что в грозном испытанье,
от войска русичей хазары побегут.
Что радостный да светлый день настанет,
когда напасти все остерегут,
да возвратятся к отчему порогу
дружины ратные под княжеским гербом.
Хвала и Велесу, и грозному Сварогу!
Богами правыми наш давний род ведом.
Засим, и чести, и хвалу от сердца
уж воздадим обрядами как должно.
Пусть назиданием для взора иноверца
прибудет в капищах богатый дар умножен.
В рассветном сроке воздадим Ярилу
поклон от радостей да истых уважений.
Пусть пляс и песня обретают силу!
И пир вершится долгим продолженьем!

Теперь, прошу. Оставьте нас на время.
Черед вершить удел приготовлений.
Сих дел желанных — сладостное бремя.
Закончен нынче долгий срок терпений.

Помедлив, княжна обращается к одному из покидающих залу. Это седой волхв Грон, степенно опирающийся в движении на увитый замысловатой резьбой посох.

Княжна:
Мудрец, останься. Дело есть тебе,
до той поры, покамест князь прибудет.
Ты, верный данник и хранитель Вед.
Пока храним — от знанья, не убудет
в народе нашем радости и света.
Нам срок теперь прибегнуть к волхованью,
по правилу устоев, да приметам.
Кудесникам пристало к зазыванью
незримых духов обратить старанье.
Вольны ли мудрецы, призвав от тайны,
пройти черты межующей страданье,
да в будущность узреть? Чтоб не случайным
иль приближённым к истине ответом,
увидеть дали в пониманье действа?
Да объявить на ширь земного света:
хоть радости, а хоть бы и злодейства,
но, чтоб от истин, посланных с небес?
Пусть призовут кудесницу-водицу.
Пусть в чародействе лог и дальний лес
прибудут помощью. Да красную девицу
из воеводских дочерей — возьмут ответом.
Чтоб зрели Боги, как народ наш красен.
Пусть свет ведуньи вам прольет советом,
кто нынче друг нам, ну, а кто опасен.
Покуда люд потешится в гуляньях
сведи ниспосланные знаки на харатьи.
Под вечным древом на лесной поляне,
в сообществе таких же мудрых братьев,
как сам ты есть, верши удел волшебный.
Не чти обидой даль от шумных пиршеств.
Твой путь не прост. От неба послан жребий.
А впрочем…. Слово — череда излишеств.
Ступай теперь! Уж скоро князь прибудет,
а я и виды должно не убрала.
И помни…! Ты вещуешь правдой судеб.
Твой слог роднится с данностью орала.

Ни промолвив и слова в ответ, волхв Грон уважительно склоняет перед говорящей чело, и степенно опираясь на посох, покидает княжескую светлицу.
Княжна торопливо удаляется приводить себя в должный для торжественной встречи вид. Из-за стен терема все громче и громче звучит возбужденный говор людей и смех. По потолку и стенам светлицы беспрерывно пляшут отблески с каждой минутой прибавляющих в своем числе светочей. Град готовится к встрече.

Сцена десятая

Лесная дорога. Промозглый осенний ветер гуляет среди высоких старинных деревьев. Три монаха под присмотром двух витязей на добрых скакунах, устало бредут по раскисшей от изобилия влаги дороге. Даже неспешное движение дается монахам весьма тяжело. Полы их черных ряс до самого пояса забрызганы стекающей обратно темно-серой грязью.
Старший монах ступает, молча глядя только вперед себя, в то время как два остальных монаха постоянно крутят головами, взирая то на своих страг, то на мрачно притихший по кругу лес.

Второй монах (не выдерживая тяжести движения, обращается к своему старшему):
Прости, мой брат. Но гложет червь сомненья,
уж с той поры, как в путь ступили сей.
Ответ осмыслить придержи стремленья.
Ты, в прошлом — мудрый книжник, фарисей,
а ныне, славящий учения Христовы.
Вот и ответь мне. Как случилось так,
что сей народ не внял ученьям новым?
Да и для нас негожий час настал,
где мы поруганы, и брошены в страданьях
влачить уделы изгнанных от чести.
Ведь шли с открытым сердцем да стараньем.
Не поучали от вражды и лести?

Старший монах (назидательно):
В пределе варварском для всяких добрых истин
конец прибудет. Не ищи понятий —
зачем не селится пичуга в норы лисьи,
и нет медведю средь людей занятий,
как только, чтоб в цепи да клети прочной,
смешить невежеством да глупостью оскала.
Сродни тому зверью и путь порочный,
что избран пагубно живущим в этих скалах.
А наша вера, лишь укрепит сердце.
Да лишний раз напомнит — что страданье,
не чтит возможным всяким иноверцам
небесных царствий обрести в старанье.

Третий монах:
Однако, брат мой, спору нет и в том,
что суд, свершенный над проступком нашим,
и судящей толпы незлобный тон,
не смеет относить сей люд к пропащим.
Ведь правдой рещил незнакомец странный
о пытках привносимых нашим братом
в иные города, и даже страны,
где толк про веру поучал в обратном.

Старший монах (резко поворачивается к говорящему):
Не вздумал ли ты, брат, защиты класть
на странные поступки дикой черни?
Уж вот бы ту толпу потешил всласть,
коль возвестил бы вслух, что в сонме терний,
иль хуже — бредней, что в умах их бродит,
сыскал от доброго поступка светлый след.
Твой помысел от здравости уводит.
Еще скажи…, что вдруг поверил в свет
от их суждений о гордыне страшной.
Воистину, что неокрепший духом,
не сердцем чует суд о вере зряшной,
а в глупости, всё больше внемлет ухом.

Третий монах тоже останавливается среди раскисших хлябей, и чуть помедлив, с явным вызовом в волнении произносит речь. Подъехав поближе, останавливаются и дружинники, становясь невольными свидетелями возникшей распри.

Третий монах (почти на крике):
Господь, свидетель! Хватит поучений!
Ты всё о кротостях да, о добре вещаешь…?
Кто ж шлет тебе загадку поручений,
когда деяньем жутким управляешь,
и в отравители придержишь путь лукавый?
Иль мыслишь — без догадки я теперь?
Неужто мыслишь, дивным слогом тканый,
твой сказ о нашей всемогущей вере,
покроет с миром умысел зловредный,
что выдашь ты затем за Божью кару?
Ты лучше мне от правды слог поведай:
зачем же ты, седой ревнитель старый,
вещающий так страстно о грехах,
отравы без зазрений сыпешь в пищу?
Как адских слуг верховный иерарх,
вершишь суды над теми, кто не ищут
от нашей веры утолений в скорбях?
Ведь Бог сказал — уверуй, как сумеешь.
Ну, а расправ, что в злом междоусобье
никто не вправе несть. И ты — не смеешь.

С тобой одним путем идти — себе дороже.
Не столь себе, сколь тем, кого вдруг встречу.
И пусть мой путь прибудет нынче сложен,
но без тебя, он станет, всё же, легче.

Третий монах кланяется на четыре стороны света и ступает в обратный путь. Всадники, молча, разводят своих коней в разные стороны, освобождая ему проход. Старший и второй монахи смотрят в след уходящему от них монаху. Неожиданно старший высоко простирает обе руки к небу.

Старший монах:
Открылась явь злодейского притворства!
Воззри Господь! Твой агнец — пал в безумье.
То, слуги демонов измыслили проворства,
без лишней траты сроков на раздумье.
Он, на время умолкает. Поразмыслив, продолжает,
теперь, уже совсем в ином ключе:
Вверяю лишь тебе его судьбу!
Прости его, как всех ты нас прощаешь.
Незримо, но в скитаниях прибудь
его теперь! Свети, как освещаешь,
и наш ты путь, средь терний да забот!
А мы — отмолим дерзость прегрешенья.
Мы слуги Божьи. Паства. Тот народ,
что обретет в молениях прощенья.
Ступай, мой брат! Я не гневлюсь вослед.
Настанет день, где возвратясь на круги,
ты, как слепец, обретший снова свет,
промолвишь слезно: «Уж, простите, други…»
И мы простим. Господь тому свидетель.
Нет в сердце зла к однажды преступившим.
Ведь мы несем лишь только добродетель,
к отравам заблуждений хмель испившим.

На истовую громкую проповедь седого монаха взирает лишь его молодой побратим в вере. Закончив причитать и молиться, оставшиеся вдвоём монахи продолжают свой путь под неусыпным присмотров дружинников в полном молчании.

Сцена одиннадцатая

Рассвет. Яркое солнце едва оторвалось от горизонта. Поросший высокой травой дальний холм. Вдали различимы земляные валы и верхушки теремов града.
Седовласый старик. Ниспадающее почти до самой земли одеяние, по виду схожее на рубище скитальца. Длинные, рассыпанные по плечам и почти до пояса волосы, крепко перехвачены искусно резьбленным главотяжцем. Густая борода и усы кудесника почти полностью скрывают черты лица. Лишь большие светло-голубые глаза лучатся таинственным внутренним светом. Почерневшие от времени и дождей, высокие, рубленые их старинного кедра идолища языческих богов. Тонкой струйкой курится сизый дымок над замысловато уложенной поленницей. Пространство требища безлюдно. Старик вершит какой-то обряд непосредственно в центре самого капища. Тишина, лишь изредка слышится голос старца всецело погруженного в волхование.
На едва заметной для глаза, заросшей высокой зелёной травою тропе, ведущей прямо к капищу, появляется группа всадников. Княжеская чета, витязи, волхвы. Не доезжая до круга требища, процессия останавливает коней. Весь остаток пути процессия преодолевает в пешем порядке.

Кудесник (обращаясь к прибывшим):
Дней ясных всем ступившим в сей предел!
Ура Ярилу, да богам великим!
Чтоб род всеславный наш не оскудел,
воздайте лишь поклон заветным ликам!
(Все прибывшие глубоко в пояс кланяются идолам.)
Прошу прославленного князя со дружиной,
княжну великую, да мудрый ход волхвов,
не честь от дани след теперь поживой,
но лишь от сердца благостью даров…

По короткому взмаху руки князя несколько витязей подносят к кудеснику плетеные корзины и туески с медами, фруктами и снопами злаков. Кудесник бережно и со вниманием принимает предложенные дары и не торопясь, расставляет их на большом плоском камне — капе. Покончив с обрядным делом, он благодарно склоняет чело в сторону пришедших, зазывая их следовать в круг требища.

Кудесник:
Теперь на требище продолжим разговоры.
Не срок нам торопиться в новом знанье.
Не зайцем, травленным на беге псовой сворой,
пусть к вам летит неспешное сказанье.
По чести — в разговорах да сужденьях
припомним всех и вся. Так прежде было,
и станет нынче. Слогом осужденья
в стезе не тщитесь, как бы где ни ныло:
хоть от обиды, хоть от незадачи.
Смирите гневность да обид продленье.
Ведь в жалоб горьких неприветном плаче,
не сыщется для слуха утоленья.
Не возомните поучений слогом
иные мудрости ниспосланные свыше,
Посланий ход при соблюденье строгом,
лишь для того, кто глас сей и услышит.
Для вас же – данности. Рассказки, и не боле.
Иная весть, пришедшая из далей
сродни ветрам, мятущимся в приволье,
что объявились там, где их и ждали.
Ведь род наш жив от сердца, светлой мысли.
Мы, племя Солнца взрощеное в свете
луча любви, да благ небесной выси.
За правность дел, лишь сами мы в ответе!

На широкой поляне в требище расстелен тканный умелой рукою расписной холст, на котором сплошь расставлены всевозможные яства. Все рассаживаются по кругу прямо на траву. В отдалении пасутся стреноженные кони. Начинается пиршество. Пьют меды, поминают павших витязей, грустят, смеются, поют. Но вот, княжна поднимает вверх руку и всё окружение разом умолкает.

Княжна:
Прощенья всем, за прерванные речи….
Но срок приспел услышать весть от неба.
Пускай мудрец желанным всем наречьем
прольет ниспосланный богами дар целебный,
от узнанных для рода начертаний.
Верши, мудрец, без долгих промедлений!
Пусть сказ вершится не стезей мечтаний,
но знаками — от знанья провидений.

Все присутствующие молчаливо выказывают согласие. Встает от круга седой волхв Грон. Мудрец отходит на несколько шагов и, оборачиваясь лицом ко всем сидящим, какое-то время хранит степенное молчание. Все взоры устремлены на него. В тишине
умолкают даже птицы. Наконец, мудрый кудесник начинает свой непростой и долгий рассказ.

Кудесник (обводя взором сидящих):
На ваши лики зрю душой открытой.
О, сколь в них силы доброй угнездилось!
Вы славой светлой на века покрыты.
Та слава с истинной желанностью сроднилась,
как от Богов, так, и от предков духа.
За то, нам воздают — продленьем рода.
И вещий глас мне не тревожит слуха,
сомненьем в вере нашего народа.
Даждьбог великий говорил со мною.
Как мудр Отец в пророчестве своем!
Уж близок срок где, будто рек волною,
мы в дальний край наш вольный свет прольем.
В бескрайние просторы путь проляжет
от славы русичей. Словенов, гордых знаньем.
В умах людских златой от Солнца пряжей
соткет иной узор — не наказаньем,
но радостью от просветлений дивных.
Рассказ, вещающий о благости устоев,
да в сердце селящий, что гуслей переливы,
понятье истое, что — главным, что пустое,
вдохнет желанья в житие привольном
прибыть от радости да умиленья миром.
Быть в пониманье с чьей-то тихой болью,
и славить будущность лишь песнею да пиром.
(глубоко вздохнув, волхв продолжает)
Но против белого, всегда прибудет черный….
Уж так заведено, пусть даже, и людьми.
Что подле истинных, на свете жив притворный,
кто мыслит — лишь от зла, не от любви.
Кто жив набегом, палом да разором.
Не вам мне ведать грусть от тяжких дум.
Иной ведь и совсем не чтит позором,
как ворон-падальщик, под громогласный шум
свой пир устроить на чужом несчастье.
Не зря — ни болей, ни утрат прискорбных,
насытить бренность тела одночасьем.
Безздравности свершив в деяньях скорых.
Хазар-разбойник, только лишь — началом.
Иль может, серединой бранных тягот.
В желанье Русь терзать, числом немалым
в далеких землях помыслы пролягут.
Поведаю для вас одно сказанье,
что в памяти останется – заветом.
То, ниспослал Сварог на осознанье,
из будущих времен но, добрым светом,
хоть всем нам ведомо про давеча и дысь…
Их нет совсем. А есть лишь срок под Солнцем.
Лишь настоящим — где, не повернись,
жив человек, что влагой из колодца.

Отринет по приданию в былое,
сей сказ о том, где в дальний град Царьград,
пойдет походом славный русский воин.
Но…! Не за данью золотых наград,
он шел по перелескам да долинам,
плыл перекатами свирепыми Днепра.
Богам своим — могучим исполинам,
на Хортице в поклоне требы клал.
Благословенный Перуном у древа,
был дерзновен в своем решенье правом.
Средь воли волн да штормового рева,
ладьи ведомы к цели гордым нравом,
осиливши и Днепр, и Понт Эвксинский,
что после Черным морем нарекли,
свершили путь нелегкий да неблизкий,
достигнув поутру чужой земли…
Волхв прерывается и устремляет свой взор
на внимательно внимающего ему князя:
То, твой наследник, княже…. Гордый рус Олег.
Хвала тебе, в его стремленье ратном!
Как зрю я нынче, дальний путь пролег
в твоем наследстве. Ворочусь обратно.
Велик Олег не позументом княжьим,
иль гордой поступью гнедого иноходца.
И не лукавым помыслом варяжьим
в порабощенье края инородца.
Увит, сей витязь, доблестью безмерной.
Цевье копья да рукоять меча,
служили долгим сроком правдой верной
ему в походах. Но рубить с плеча
сей воин не спешил. Рассудок, сердце,
великой честью пребывали в нем.
Чтоб зреть врага во всяком иноверце,
не мыслил витязь ни единым днем.
Решением походов – упреждали,
и Бравлин князь, и гордый русс Кардам,
тех, кто попутный ветер поджидали
пройтись по русским весям, городам
огнем и смертью. Да презреть в гордыне,
под слогом «варвары» языческую веру.
В том дивном слоге толки зримы ныне.
Наш образ жизни знаний данник верный.
Царьград — твердыня с берега и суши.
Числом несметным войско на стенах.
Но, шли на них не ратники, но души,
свободой сладостной увенчаны в веках.
Те души не роптали перед смертью,
колено ставя — в клятве, не в покорстве.
И дрогнул василевс пред этой твердью.
Да позабыв о прежнем вероломстве —
взалкал о мире! Запросив пощады.
В молчании глубоком прибывал,
когда на врата древнего Царьграда
свой щит великий воин прибивал.

Закончив повесть о князе Олеге, волхв медленно поводит рукою, приглашая всех присутствующих продолжить пир. Сам же седой волхователь, забывается в глубоком раздумье. Пир продолжается без песен и громких голосов. Перерыв не долог.

Кудесник:
Прощали уж не раз врага мы в прошлом.
И в далях будущных не пропадут заветы.
Хоть чаще-больше, в память о хорошем,
нам станут слать недобрые приветы.
С мечём явившийся на землю нашу враг —
в нее и ляжет. Тут уж, нет сомнений.
Для тех, кто от добра душою наг,
не сбудется свершение стремлений
в землице нашей. Разве… посрамлений,
обрящет — в край явившийся не званным.
От стольных врат до дальних поселений,
напитан всякий силой несказанной
хранить устои, данности и славу,
из древности прошедшие сквозь время.
Засим и живо — долго да по праву,
великое да солнечное племя!
(Волхв умолкает, собираясь покинуть пир)
Теперь, мне срок уйти. Сварог зовет.
Ты, княже, проводи меня немного.
Пусть в вашем сердце гнездышко совьет
любовь да мир! Пусть к каждому порогу
иль то крыльцу, под всякий красный терем
прибудет только радость да удача!
Пусть крепнут души в нашей доброй вере!
Чтоб вам не видеть и не слышать плача!

Кудесник поворачивается и, опираясь на высокий посох медленно удаляется. Все присутствующие встают, выказывая своё искреннее почтение уходящему мудрецу. Князь следует за седым волхвом. Пир продолжается.

Сцена двенадцатая

Эпилог
Капище. Кудесник и князь, молча, сидят на гранитном камне, согретом клонящимся к закату солнцем. Налетевший ветерок весело теребит волосы на непокрытых головах.
Чуть слышно перешептываются деревья в раскинувшемся неподалеку густом старинном лесу. По бескрайнему небу плывут одинокие маленькие тучки. Не оборачиваясь в сторону мудреца, витязь тихо произносит.

Князь:
О главном, ты, конечно умолчал.
Оно и верно…. В празднестве не место
судить про толки от иных начал,
да возвещать бедой по всем окрестам.
Ведь, про беду…? Кудесник, не молчи…!
Не дева я, чтоб темноты страшиться,
что вдруг заслышав выпь в глухой ночи,
рассудит вмиг, что лихом всё вершится….

Кудесник:
Я умолчал о главном, славный князь.
Лукавить не приучен с малолетства.
Засим и прервана от слов недобрых вязь,
что нет на требище им места для соседства.
Теперь скажу. Послал Даждьбог нам весть,
Совсем уж в скором времени пристанет,
нам снова с иноверцем встречи снесть.
Но встреча та страшит иною данью.
В одном из наших княжеских родов,
взрастет однажды некий князь Владимир.
Прославлен станет множеством ходов,
что укрепят, и княжий герб, и имя….
Он только лишь однажды переступит
черту раздела княжеской обузы.
И в тот же час беда на Русь наступит.
Любовной страсти путы или узы,
стреножат без надежды здравость мысли.
Прольются сплошь от крови алой реки.
Трисветлому Отцу в небесной выси,
присудят не удел. Болгары ль, греки ль?
Теперь уж столь не важным — кто они,
кто станет верховодить в нашем крае.
И хоть в дали их светочей огни,
но, верь мне княже, в будущность взирая,
уж зрю приходы долгих лихолетий,
где попраны былые честь и слава.
Где равно зверю — в харалужной клети
упрятан гордый нрав. Лихой забавой
отринут пришлые, сокрывшись под елейность,
природной яви мудрые советы.
Сокрытости, на их язык — келейность,
взрастут предтечами запретов на ответы.
Взрастет в народе рабская покорность.
Прибудут странными иные дни от празднеств.
В судах — не честь, но, жалкая притворность,
угодной лишь от знатностей боязни,
навек укроет мудрости рассуды.
На кон — не выбором, но княжьим назначеньем,
придут вершить. А слух да пересуды,
прибудут радостным по жизни увлеченьем.

На тяжелом вздохе волхв умолкает. Князь поднимается со своего места и в глубоком раздумье прохаживается вокруг камня, на котором продолжает восседать седой кудесник. Изредка, из круга требища до слуха доноситься веселый говор пирующих витязей.

Князь (с надеждой взирая в лицо старца):
Неужто нет защит? Ведь боги с нами!
А впрочем…. Предавшим, защиты не найти.
Уж лучше б было вековыми снами
забыться мне, чем скорбные пути
наследников узреть, сквозь твой рассказ.
Скажи, мудрец. Иного быть не может?
Хоть в прошлом уж сбывались, и не раз,
твои пророчества. Но всё же, всё же, всё же…?

Ответом князю звучит мучительно тягостное молчание. Так и не дождавшись от кудесника ни одного слова, витязь обращает свой взор в сторону спешащего в горизонт Солнца.
Воин прикладывает ладонь своей правой руки к груди напротив сердца, а затем, поднимает и, простирая ее в сторону яркого огненного круга.

Князь:
Внемли Трисветлый, что теперь скажу!
Пусть слышат Боги в небесах далеких!
На честь свою, сославшись, укажу
я в клятве верной, да в словах нелегких.
Покуда мечет кровь по жилам жизнь.
Покуда ясен взор да мысль приветна.
Мы станем жить, на знанье опершись,
дарованное нам Богами Света!
Не быть в пределе нашем, ни раздорам,
ни праву разрешений лишь по чину,
добытому в усердье злом да спором
тугой мошной! Наследием старинным
продолжим славиться до самой той поры,
где призовут нас предки в даль иную.
И будет всяк из нас душой открыт
в добре и совести. Я знаю, что минуют
наш славный род, и годы лихолетий,
лишь потому, что сам желанен в том.
На знаки черных горестных отметин
восстанут миром, нынче и потом —
и стар, и млад! Да не за страхи жизни,
но чтобы уберечь наш край от скверны.
Чтоб всякий смог в преддверье срока тризны,
воззреть на мир от чистых дум наверно!

Солнечный диск внезапно останавливает свой ход в горизонт. Множества ярких лучей золотого света, равно нити неведомой материи простираются в сторону говорящего. Звучит необъяснимо ласкающая слух, мягкая музыка. Небо играет мириадами цветов и бликов.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 89. Ежедневно 2 )

Песнь про Засадный полк

витязи

Слышал нынче я, средь народа толк:
у студеного брега Онежского,
сбор объявлен в Засадный полк,
что, от Сергия Радонежского….
Не на пир видать, скопом собраны,
потому как в шЁломах, да с мечами все.
Прочь приветности с ликов содраны,
да разбросаны по росе.
Может кто теперь, и не ведает,
что за воинство нарекли полком…?
Об одном скажу. Всем нам следует,
коли встретятся — отослать поклон.
Ибо воинов равных сил числом,
да умением, не сыскать окрест,
Ибо Русь теперь нам отечеством
лишь с того, что им был начертан крест
жизни вольные класть защитами,
не деля в свое, да чужое бед.
Чтоб за статями крепко сшитыми
боронили мир, да небесный свет.
Злой годины марь Русь тревожила
не единым днем долгим временем.
Но, и всякий раз, зло треножила,
сила воинства грозным бременем,
от неведомых, и до сих же, пор,
для простых людей дивных данностей.
Где погибельным для врагов отпор
всякий раз был скор среди странностей.

По всему видать, пробил срок для них.
Где-то точит, знать, супостат мечи.
Вон и дол во тьме не добром притих.
Да и Божий глас кой-то срок молчит.
Постоят за Русь? Как решаешь сам…?
Не убавился ль, богатырский дух?
Иль уж веры нет, добрым чудесам,
да под скорбный вой от кликуш-старух,
проще править путь к тем урочищам,
где уж места нет для заступников.
Где лишь вороны средь пророчащих,
да печаль с бедой среди спутников?
Поглядим как всё …. Сроки розданы.
И коль выпадет нам и дальше быть,
теми, кто теперь в русских прозваны,
мы про полк, друзья, не должны забыть.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 277. Ежедневно 2 )

Песнь про Засадный полк

витязи

Слышал нынче я, средь народа толк:
у студеного брега Онежского,
сбор объявлен в Засадный полк,
что, от Сергия Радонежского….
Читать далее

(Визитов на страницу 31. Ежедневно 1 )

Песнь гусляра

гусли

Разлилась душа по полям, лугам,
зацепилась за гору далёкую.
Стелет рок-судьба всё к его ногам
путь-дороженьку, да нелёгкую.
В сердце звон несёт с колоколенки,
тешит мысли ход благозвучием.
С девиц свет ракит смотрят горлинки,
сея звук окрест редким случаем.
Не от радостей иль от праздностей
выпал нынче путь добру молодцу.
Не по дань щедрот разных разностей
поспешает он в станы половцев.
Ранним случаем приключилось с ним,
что по памяти стынью пролито.
Свил Ярила клуб над главою нимб
в оберег от тех, в ком лишь проклято….
Не тужил ведь жил, меж родных лугов,
плугом держал с умом, в ловах славился,
стрелы верно слал в цель со ста шагов,
но случилось вдруг, что не справился.
Ночью тёмною налетел степняк
на родимый дом за ветлой в бору.
Занялся пожар, лунный свет слепя,
загоняя люд, будто лис в нору,
в подпол теремов, в землю стылую,
с верой малою на спасение.
Ветер выл в трубе песнь постылую,
хоть и был тот день воскресением.
Погулял степняк. Понатешился.
Над чужим добром изгаляючись.
В горьких слёз черёд сплошь увешался,
над бедой людской забавляючись.

Зря степняк напал, зря куражился,
не прознав про Русь главной новости:
кто с мечём прийти к ней отважится,
от меча падёт наземь вскорости.
Потому как жив на Святой Руси
испокон веков богатырский дух.
Клича ярый жар, тот, что: «Гой, еси…!»
и поныне, верь, в сердце не потух.
Басурману ли, супостату ли,
всем один ответ — по деяниям.
Обратятся в прах средь степной пыли,
оборвав черёд злодеяниям.
Не будите Русь, чтоб ей лихом стать.
Ведь от бед потом не откреститесь,
От негожих дел не пора ль устать?
Не по силам вам, ну, хоть тресните…!

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 105. Ежедневно 1 )

Песнь гусляра

гусли

Разлилась душа по полям, лугам,
зацепилась за гору далёкую.
Стелет рок-судьба всё к его ногам
путь-дороженьку, да нелёгкую.
Читать далее

(Визитов на страницу 30. Ежедневно 1 )

Песнь кудесника

кудесник

Вставайте дети Коловрата
от долгих непробудных снов!
На вольный свет крушите врата,
не слыша тех негожих слов,
о том, что вы — рабы с рождений.
Что нет в вас памяти о вере.
Гоните хвори наваждений
и недуги от лицемерий.
Расправив плеч косую сажень,
воззрите в синеву небес.
Пусть в темени лампадной сажи
в бессилье воет чёрный бес,
что ряженый поповской ризой
снуёт меж вас уж кой-то год.
Не может жизнь влачиться тризной
у тех, кто солнечный народ.
Кто восславлял в веках далёких
лишь свет Ярила да свободу.
Кто славен был в трудах нелёгких.
Кто слал глаголом к небосводу
и получал ответом Слово.
С кем с древности, в урочный час,
по-доброму, но не сурово,
Отцов небесных вещий глас
беседы вел, как с равным силой
от мысли ясной да уменья.
То племя в крик не голосило.
Не билось лбами о каменья,
выпрашивая всякий раз
не по заслуге подношений.
В степенстве всем понятным фраз
слыла негожей тща прошений.
Ступает прочь Сварога ночь.
Ярится край зарёй рассветной.
Сколь тень неверья не пророчь,
не прячься в догме беспросветной,
измысленной жрецам в угоду,
нельзя остановить движений.
Покорство цифре, дате, году,
надуманности положений,
не остановит час рождений.
Грядёт на мир Сварожий день.
Гонима духом возрождений
с Руси сползает ночи тень!

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 74. Ежедневно 2 )

Песнь кудесника

кудесник

Вставайте дети Коловрата
от долгих непробудных снов!
На вольный свет крушите врата,
не слыша тех негожих слов,
о том, что вы — рабы с рождений.
Читать далее

(Визитов на страницу 31. Ежедневно 1 )

Распогодилось нынче

барин

Распогодилось нынче над пашнями.
Разрумянилось солнышко красное.
Вон и храм с островерхими башнями
стал смотреться сквозь утро прекрасное
не таким уж угрюмым как прежде,
где средь мари седой да промозглой,
будто странник в дырявой одежде,
передёрнутый калечной позой,
видом странным прохожих страшил.
Свежий ветер, устав от скитаний,
будто тешась, листву ворошил
бестелесной невидимой дланью.

«Расшибут ведь!!! Ямщик, придержи!»
— молит барин, дорогу кляня.
Тройка резвая трактом бежит.
А на взмыленном крупе коня
странным отблеском свет проступает,
что от солнца ниспослан с небес.
Мгла рассветная дню уступает
место должное. Красен окрест
в вечной дивности раннего утра,
где под гомон от сна пробуждений,
в звоне песни величия трубном
распростёрлась страна берендеев.
«Барин добрый, ты глянь, не робея….
Посмотри, как прекрасна земля!
Чуден мир от трудов скарабея.
Иноземные боги велят
думать всем, что в его лишь усердье
проявилась в земле благодать.
Я не против. Но только в наследье
не согласен я, взять да отдать
то, что людом от пота и крови
сотворилось в движенье времён.
Правда, есть и лепёшки коровьи.
Но, меж тем, ведь в земле укреплён
и порядок от доброго дела.
Ведь не небом возведенный в камне
стольный град. А земные наделы
нив бескрайних? Что лещ на кукане
взнуздан дикий до времени конь.
Лишь желаньем простым человечьим
служат верно, вода и огонь.
Да и ветер — помощником вечным.

Не судил ямщика благородный.
Лишь внимал, да дивился не ложно:
как же сталось, чтоб лапоть безродный
мог так мыслить? Совсем невозможно.
А ямщик погонял да смеялся.
Без затейств говорил, говорил….
Прежний вид вдоль дороги сменялся.
В небе сокол без взмаха парил.
Не домыслил седок. Не судилось.
А ведь прост в откровенье ответ:
небесам, в ком же вдруг засветилась
мысль от знания, разности нет.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 85. Ежедневно 1 )

Распогодилось нынче

барин

Распогодилось нынче над пашнями.
Разрумянилось солнышко красное.
Вон и храм с островерхими башнями
стал смотреться сквозь утро прекрасное
Читать далее

(Визитов на страницу 32. Ежедневно 1 )

Сударыня речка…

10.

Сударыня-речка, водица-сестрица,
позвольте от влаги мне вдоволь напиться.
Устал от скитаний, устал от дороги.
Читать далее

(Визитов на страницу 25. Ежедневно 2 )

За всё испросится

774502_10

В старенькой церкви, в посаде далеком,
тощенький дьякон молитвы гнусавит.
Всё о житье беспросветном, нелегком,
в шепот, глухой монотонностью правит.
Церковь пуста. Лишь лампадные блики
вовсе не скачут, скорее… сползают
тусклою дрожью на скорбные лики.
Давним уж сроком чертог сей не знает
частых пришествий честного народа.
Всё потому, что от веры раскольной
толку не имет людская порода.
В жизни, по правде, совсем не раздольной
уразумевши давно и навеки:
храм не на площади, в сердце возведен.
Коли с рождений сидят в человеке,
равно, что в буквице — аз, буки, веди,
истины веры. И вовсе не важным,
что там измыслил порядок учений
для благодарностей всеми и каждым,
иль для прошений о дани прощений.

Скрип половицы под тяжестью шага.
Поступь в решительном мысль уверяет.
С боку на привязи сабля иль шпага?
Видно пришедший, совсем не теряет
мысль понапрасну, что в храме негоже,
хоть бы и знатным, но, бряцать оружием.
Дьяк недоволен, да взор насторожен.
Помысел сбивчив, но в спросе досужем
не утопает. С колен…, да навстречу:
«Здравствуй, раб Божий! Пожалуй, к иконам.
Коли в заботах…, от сердца отвечу.
Мы, страстотерпцы, привычны к поклонам»
Медлит вошедший. Лишь кривит улыбкой.
Да и от взоров сквозит зимней стужей.
Лучик от солнца — полоскою зыбкой.
Будто бы нынче и вовсе не нужен.
Дьяк замечает, пришелец не местный.
Вон, и одежда подшита заправски.
Но, не по-здешнему. Герб неизвестный
странно расписанный в алые краски.
Ни бороды, ни усов, что в порядках
числятся в крае, которым уж сроком.
Гладь позумента, что будто бы в грядках,
шита искусно у ловчих в тороках.

«Так на кого ты теперь уповаешь?» —
вздрогнула зала от хриплого баса, —
«Равно тот пес, что на привязи лаешь,
в гнусном усердье за пригоршню мяса?
Горбишься, ползаешь, чтя унижение.
Будто бы сроду в другом и не знался.
Терпишь лишь в муках своё положение,
веруя исто, что здесь оказался
волей знамений ниспосланных свыше?
Встань поровнее, да взором не прячься.
Я вот намедни в народе прослышал,
будто бы, сколько в поклон не корячься,
радости мало. Подмоги, тем паче.
Кто ж вы такие, коль нету в вас веры?
Что за ученье, где сердце не плачет
от умилений. От счастья без меры.

Дьякон встревожен. Крамольные речи….
И ведь по видам не схож, чтоб из татей?
Тяжкою ношей ложится на плечи
слог чужеземца в невиданном платье.
Как бы сгодилось теперь чтоб подмогой
хоть бы и кто в храме вдруг оказался.
Но в полумраки светлицы продроглой
только лишь глас незнакомца врезался.
«В слове святого писанья есть строки…» —
мечется дьякон в исканьях ответов, —
«Будь вы хоть знатью, а хоть и пророки,
но, не судите…. Ведь встречным приветом,
суд и про вас вы обрящите скоро.
Толк сей измыслен на страх поруганиям,
чтоб на земле, средь бескрайних просторов,
суд от навета не знал оправдания».

«Вроде замыслил пугать меня, дьякон?
(ноты насмешки не стало поменьше).
Ложны потуги. Наслышан про всяко.
Может и к месту язык твой подвешен.
Только не мне, не теперь, и не здесь,
ты, добровольный смиренный затворник,
вправе глаголеть прогорклую весть,
что может быть и сгодится… для дворни.
Мне же указами догмы не служат.
Рифмы писанья, что связаны ладно,
равно, что листья опавшие кружат
в вечном полёте, пустом да нескладном.
Вот возрази мне на слово, что нынче
стану рядить не стезёй покаяния.
Я ведь и крохи от правды не вычел
ради притворства, из жизни сказания.
Сколько не жил я на землях под небом,
не было срока, чтоб светлым и чистым
путь мой сочился. Не только лишь хлебом
жил от рождений. Да в другах не числил
мысли иной про заботы о ближнем.
Должно старался прибавить умений,
чтоб только сам-то и был не обижен.
Не испугавшись хоть чьих-нибудь мнений.
Знаю наверно, про то, что случится
сможет со всяким лишь то, что от страхов,
грозным приветом в твой дом постучится.
Вечной предвестницей горя да крахов
мерзкая жуть от взращённых под сердцем
домыслов скорбных, чудных опасений.
Будь ты хоть диким, а хоть иноверцем,
страхи для всяких — порочною сенью.
Я же не ведаю страхов с рождений.
Нет и боязни, что некто в бездонности,
зря непрестанно на цепь похождений
каждого смертного — меру виновности
ставит решеньем своим, что клеймом.
Не помышляя искать оправданий,
всем предлагает в согласье немом
должно смириться с намеченной данью.
Так что затворник, лишь страхи виною.
В жалких душонках безмерные страхи
тяжким виденьем гнездятся и ноют,
ловко рисуя, гиены да плахи».

Дьяк не перечил. Лишь молча внимал
сути итогов крамольного сказа.
Знал он наверно. Верней, понимал:
душу пришедшего, будто проказа,
сплошь обуяла негожая страсть,
та, что зовётся бездумной гордыней.
Бес от неверий куражился всласть,
сея в предел запустенья лишь стынью.

Вот уж безвестный прощально поводит
взором по кругу. Не молвив и словом
об извиненьях, из храма выходит,
не понуждаясь в порядке условном
хоть бы крестом осениться на лики.
Тем же мгновеньем с небес потемневших
грохотом жутким, чудным да великим,
равно, что в грозы при паводках вешних,
в землю сверзаются тысячи молний.
Дьяк успевает лишь краешком глаза
в страхе узреть как глашатай крамольный
весь занимается пламенем разом.
Криком безумств огласили окресты.
Будто в гиене, волчком извернувшись,
гость затихает на проклятом месте,
в землю лицом обгорелым уткнувшись.

Часто в продленье житейских путей,
сонмы вопросов гирляндою виснут
мыслью не праздной. Но всуе затей,
слишком уж малою толикой втиснут
сроки, что мы отвели для ответов.
Мы ведь спешим всё незнамо куда.
Да и зачем, не всегда ведь приметно.
Помнить, что рыбку достать из пруда —
только в трудах…, забываем при этом.
Как и про то, что для всяких решений,
верно обрящить от знания светом,
нужно упорное, долгое тщенье.
Впрочем, оставим философам это.
Нам же, пусть станется как утешение,
лучик надежды — знакомым приветом,
к мыслям о новом пока что свершении.
Сутью серьмяжной от строчки сказания
мыслю совсем не рассказку пустую.
Нужно усвоить: что хоть наказанием,
хоть и наградой, но в странностях сует
должно увенчана слов наших истина.
А уж в делах, я уверен, тем паче.
Мысль, что пуста, да без меры расхристана
раной в душе. И душа горько плачет,
внемля бесславной личине венца,
что завершает нескладность деяния.
Мысли от сердца. Чтоб в скорбных концах,
в нищенской тле не просить подаяния.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 76. Ежедневно 2 )

За всё испросится

774502_10

В старенькой церкви, в посаде далеком,
тощенький дьякон молитвы гнусавит.
Всё о житье беспросветном, нелегком,
Читать далее

(Визитов на страницу 72. Ежедневно 1 )

Легенда о великой любви


Не плачьте горы, повествуя гибель.
Не войте ветры о судьбе несчастно.
Мне кажется, что в том коротком миге,
где всё искрилось чувственностью страстной,
им жизни дней хватило полной мерой,
и не пугала страшная развязка…
Уж лучше – так, чем в будничности серой,
где жизнь безликая плывет рутиной вязкой.

Сложна стезя иной легенды.
В движенье долгом сквозь века,
подобно змею, пестрой лентой,
ползет средь времени песка
её певучая рассказка.
И прибавляя по пути,
становиться почти что сказкой,
которой верить-то претит.
И все же, я решусь, простите,
поведать в смехе и печали.
Но вы тревожить не просите,
со мною отправляясь в дали,
Имен и места, где случилась
чередность сказанного действа.
Не полнюсь страхом впасть в немилость,
иль, за открытия злодейство
великой тайны жду расплаты,
страшась иного наказанья.
Нет, просто эти числа, даты,
не привнесут в мое сказанье,
ни прояснений, ни надежды,
что в силе станется исправить
итоги положений прежних.
Менять иль править, я не вправе.

Далекий край, незримые просторы.
Ветра, барханы, нестерпимый зной.
Спасеньем море, да седые горы.
Но, для кого-то, близкий и родной
удел сей дальний в сроке и пространстве.
И всяк рожденный в лоне той земли,
стремится сердцем из далеких странствий,
к родным просторам, манящим в дали.
Иная вера да иной уклад,
царят в том крае непохожим видом.
Там в седлах через жизнь, и стар, и млад,
несут до смерти радость и обиды.
Набегами в соседские пределы
прославлены в слезе мечи да удаль.
Плоды в садах чудны да скороспелы.
А смерть, порой, приходит ниоткуда.
Хан правит государством и народом.
Там воин — в феске. Шлем и латы лишним.
Наследник сын, как продолженье рода
всегда в почете. Девы – цветом вишни.
Но, паранджа, чадра, лоскут из шелка,
умело застят лик и гибкий стан.
В барханах, по ночам от воя волка
не мудрено и струсить, коли сам.

О чем кричит толпа…? И трубы,
ей вторят в звуке, надрываясь.
Кто без меча в движенье грубом,
сквозь толпы черни пробиваясь
спешит к дворцу? Да как умело
разит стоящих на пути?
Кто жестом сильным, скорым, смелым,
крушит не мысляших уйти?
То, ханский сын в стремленье правя,
вернулся с другами домой.
В избытках радости и здравья,
спешит теперь сквозь крик да вой
к отцу любимому в объятья,
преддверьем встречи вдохновлен.
Забыв про прежние занятья,
К единой цели устремлен.

Ну, вот и встреча. Молчаливо
родная кровь приветы шлет.
Уж не былым птенцом пугливым,
свершившим первый перелет,
вернулся он под отчий кров.
Мужчиной, мужем. Смелый воин
мечем, несметностью даров,
уж доказал, похвал достоин.
И не случайностью успех.
Но, данью ханского величья.
И толк о том, кто лучше всех,
совсем ему не безразличен.
Дары. Конечно же, дары.
Шелка, лихие кони, злато….
Весь двор перед дворцом покрыт,
хоть и не доброй, все же, платой.
А вот, и главная добыча:
невольницы, рабы, рабыни.
Для тех времен весьма обычен
был сей удел. Не то, что ныне.

«Отец…. Прими, не чтя обидой.
Воззри без злобности в душе.
В пути неблизком блекнут виды.
Лишь нынче в струпьях да в парше
сии дары. Когда ж отмоют,
причешут да припудрят нос,
ты сам поймешь, иного стоит
за сей подарок отчий спрос».

Пять девиц, среди них, одна.
Почти дитя, но, как красива.
Не по годам своим стройна,
Как серна дикая пуглива.
А взоры, взоры…. Будто омут,
иль зев бездонного колодца.
Сбиваясь, мысли хана тонут
в души чарующих оконцах.

Уж давним сроком старый воин
в гарем стремлений не приветил.
Но стал с тех пор он неспокоен,
а хмурый взор — мечтою светел.
Пространство озарил надеждой,
его, чуть хриплый громкий смех.
Всё запустенье жизни прежней
он гнал. И видел в том успех.
Как время жизни скоротечно,
когда наполнен смыслом день.
Уж станешь помышлять о вечном,
не зря на лет ушедших тень.
А коли любишь, то, подавно,
забудешь суетность да тлен,
отдавшись в главном и не главном,
в блаженный и желанный плен.
Кто б мог помыслить. Старый хан,
и вдруг, любовные утехи….
Молвой гонимы за бархан,
неслись и слухи, и потехи.
Но, он прощал. Пускай злословят.
Чего с завистника возьмешь.
Кусачих вшей не всех ведь ловят.
На то, видать, она и вошь.
А милое дитя — ответом
на ласку, преданность любви,
его одаривала светом,
что в сердце пламенном горит.

Недолгим счастье продолжалось.
Явился сын. Молва достала.
Ведь о любви…, но, не про жалость.
И видно, интересным стало
поверить собственному взору,
да утвердиться в пониманье.
Ведь он давно причислил к вздору,
о чувства дивного сказанье.

И вот увидел! На беду…,
для девы, хана. Для себя.
И молвил тихо, как в бреду:
«Я не отдам ему тебя…».
Пускай, хоть что. Хоть, прахом жизнь.
Мне, без тебя и жизни нет».
Привстал, на руку опершись.
В желанье выслушать ответ.

— Ступай назад! Напрасен труд.
Мой сокол, не тебе четой.
Я лучше тотчас же умру,
чем стану в понужденье той,
кто за тобой пойдет вослед.
Ты не гневи отцовской воли.
Покуда не простыл твой след,
Скажу. Запомни, что невольник,
невольником — пока он жив.
А если мертв, то станет вольным.
Лишь сам он сей вопрос решит,
коль совладать не сможет с болью».

И рухнул мир в единый час.
Забылись чаянья, надежды.
Все реже слышен ханский глас.
Все чаще мысли щурят вежды,
да морщат лоб его в заботах.
И люд дворцовый – стороною.
Унынье поселилось в сводах.
Вольготно, лишь ветрам да зною.
А ревность, подлым побужденьем,
не дальними углами рыщет.
Иные слухи — понужденьем
тревожа сердце, злобно свищут.

Все в мире держится началом,
и завершается концом.
Хоть распря временем немалым
сквозит меж сыном и отцом,
но узел разрубить придется,
однажды непременно им.
Родная кровь. И так ведется,
сих уз удел хоть не зрим,
но, для решения – подмогой.
Когда встает стеной несчастье.
В отцовский дом прямой дорогой,
приходит сын. Наследник власти.
Приходит испросить прощенья,
за прямоту, за гордый нрав.
За тем, чтоб отыскать решенье,
да рассудить о том, кто прав.
Но виды старого отца
пронзают сердце острой болью,
и тень печального конца,
где он решать совсем не волен,
ложится на его уста.
В молчанье тишина недвижна.
И тень зеленого куста,
застыла в страхе неподвижно.
Но всё же, начат разговор.
Без лишних для момента слов.
Притих за занавесью двор.
Привычен и давно готов,
от встречи получить развязку.
Забыть скорей о распри странной.
А в череде словесной пляски,
последним стало слово хана:
— «…Убьем ее?» — «…Убьем, отец.
Иной дороги я не вижу.
Убьем, и распрям всем конец.
О…! Как себя я ненавижу,
за эту тягостную муку.
За то, что в тот далекий день,
я сам привел ее под руку,
в сих сводов царственного сень».

В молчанье опустились залы,
Лишь крик павлинов издалека.
Наложницы, друзья-вассалы,
судить страшились. Хоть попреком
иной уж взор весьма пропитан.
Но, только лишь не к старцу-хану.
В презренье — молодость увита
была в тот час среди барханов.

Когда под полог ночи звездной
от глаза жаркий день укрылся,
пришли в гарем. Хоть честь скабрезным
решенье вряд ли б кто решился,
иного взора сторонились.
Ведь не на пиршество спешили.
Два воина в желанье слились,
и в хладом сердце порешили:
конец вражде, междоусобью,
вершить теперь же доброй волей.
Пусть даже в потаенной скорби,
да в нестерпимой сердцу боли.

Она не спит. Как будто ждет.
Нет…, вряд ли ужаса развязки.
Скорей всего, что он придет,
развяжет на плечах подвязки,
и станет пестовать как прежде,
ее, чуть трепетное тело.
Она же, данницей прилежной,
ответив ласками умело,
прольет в сердца желанный свет
любви чарующей утехой.
Чужой язык и разность лет,
не станут им служить помехой.

Но, нет. Суров и недвижим….
И не один. Сынок-стервятник.
Злой гений, вездесущий джин,
что тот петух, в чужой курятник
повадился без всякой чести,
да уважения к отцу.
В смешенье подлости и лести,
присущих, разве наглецу,
готов дойти до неприличий,
в надеждах добывать итоги.
Не чтя ни правил, ни различий.
И вот теперь он — на пороге.

Молчат. Глаза блестят едино,
что в ярком свете сталь меча.
Лишь у седого господина,
немалой дрожью у плеча,
волненье. Равно поясненью
явленья позднею порой.
И уж ненужным потрясеньем,
пустых словес безликий рой.

«Решили так и, не иначе….
Достойный уваженья ход.
Коль кто попрать устои алчет,
всё позабыв, спасай приход.
Мудро! Лукавить вам не стану,
готова уж давно я к смерти.
Да как бы, не казалось странным,
что станет так, я знала, верьте.
Лишь дайте время мне собраться,
и помолиться на дорогу.
Потом уж поздно, может статься.
Мой слог займет совсем немного».

Крутые скалы. Ветер стонет.
Луна, и трое, вдоль ущелья….
Скользит сапог на мокром склоне.
И будто молит о прощенье,
седой старик, ступая первым.
За ним наследник молчаливый.
Лишь слабым утешеньем нерву,
далекой флейты переливы
чуть слышно снизу долетают.
Волшебной ноты стих читают.
Но, в стоне ветра угасают.
Слабеют и тихонько тают.

Ступают мерно. Лишь однажды,
её спокойный шаг споткнулся.
Сын тут же полночь взбудоражил:
«Что, страшно? То-то…» улыбнулся.
Сверкнули пламенные стрелы,
из глаз в лицо сынка презренно.
Потек — ручьем на коже белой,
от в кровь разбитого колена.
«Дай понесу…» Но жест – запретом.
Лишь рук седого великана,
не отвела. На грудь приветом,
висок приблизила желанно.

«Постой, отец! Давай изменим
чередность нашего движенья.
Мне в сердце подколодным змеем,
и в мысли здравой запустенье,
когда во след тебе ступаю,
чумные лики диких рож,
кричат во тьме не умолкая,
вонзить в тебя широкий нож».

«Иди, мой сын. За правду, гнева
я в сердце не стремлюсь держать.
Ступай теперь по склону первый.
Порыв не станем ублажать»

Ревет взбешенная стихия,
подобно раненому зверю.
Валы бесчисленны лихие.
Пророки, вестники потери,
в неистовстве грозятся споро.
На скалы в гневе налетают.
Как будто средь морских просторов
им места больше не хватает.
Мрак стелет тучи в поднебесье,
и кроет пенистое чрево
морских глубин, под стон и песню
всеустрашающего рёва.
Обрыв над бездной еле зрим,
в мерцанье волн провалом виснет.
Злой ветер — вечный пилигрим,
волнует волосы и мысли.
Здесь время вовсе не торопит.
Застыв мгновеньем на вершине,
старик, на волн кипящих проседь,
всё смотрит, да в былое ринет.
В туманах видит весь свой век,
что прожит прежде. Ранним сроком.
Где он – великий человек,
играл без страха с грозным роком…
— Мой сокол… — голос, будто лира,
— Самой не в мочь. Молю тебя.
Во имя наступленья мира,
верши удел…. Не жги себя
укором иль иной виною,
когда меня уж рядом нет.
Года залечат, боли скроют.
От сердца доброго привет
пошлю тебе, когда по сроку,
придешь и ты в тот край иной.
Я верю, что в угоду року,
там, будешь ты навек со мной».

О…! Как легка и тяжела,
бесценна сердцу эта ноша.
Еще вчера в душе жила
Мечта, лишь только о хорошем.
Но нынче – всё. Конец надежде.
И нет уж, силы повернуть,
чтоб стало всё, как было прежде.
Былого счастья не вернуть.
Как сладок поцелуй последний,
и как же страшен этот край
на горной круче. К звездной сени
взметнулось громкое «Прощай…!»

Плечом к плечу — в обратный путь.
Ни слез, ни крика. Лишь дыханье.
Вдруг встал старик…, помедлил чуть,
и молвил тихо в осознанье:
«Прости, мой сын. Пути мне дальше,
уж нет теперь под свод дворца.
Я слишком стар для лестной фальши,
про венценосного вдовца,
про благодетеля, святого….
Про то, как я велик да мудр.
Теперь — назад моя дорога.
Туда где брызжет изумруд
волны бурлящей гордым нравом,
что образ приняла её
Тебе же – ханом стать по праву,
грядет по возрасту черед.
Что – жизнь моя, коль нет её.
Зачем мне слава и богатства.
Ты знаешь, от чего гниет
старинный дуб от рощ убранства
в даль занесённый глупой птицей,
и взросший одиноко в поле?
Где речки чистая водица,
где солнцу да ветрам приволье.
Нет…, не от старости, сынок.
Лишь оттого, что он не нужен.
Лишь оттого, что одинок,
да с молодым дубком не дружен.
Но…. Впрочем, сам ответы сыщешь.
А мне – пора. Зовут года.
В любви, не только третий, слышишь,
бывает лишним иногда.
«Отец…!» Но, хан его не слышал.
В плену бескрайне-нежных дум,
на склон где были, быстро вышел,
шагнул… «Любовь моя, иду…».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 101. Ежедневно 1 )

Легенда о великой любви

Не плачьте горы, повествуя гибель.
Не войте ветры о судьбе несчастно.
Мне кажется, что в том коротком миге,
где всё искрилось чувственностью страстной,
им жизни дней хватило полной мерой,
и не пугала страшная развязка…
Уж лучше так, чем в будничности серой,
где жизнь безликая плывет рутиной вязкой.
Читать далее

(Визитов на страницу 56. Ежедневно 1 )

Человек ночи

cheloveknochi-1-1

Звёзды по небу россыпью.
Тихой прохладной поступью
ночь на часах сторожей.
Тайною снов ворожит.
Хоронит под полог незримый
края предел нелюдимый.
На перепутье притихшем
ветры бездомные рыщут.
Филин кричит за рекой,
не нарушая покой.
Лишь пёс не спит на подворье.
Помнит о блохах да воре.

Зачем-то не спится и мне.
Хоть мысли о сладком сне
всё манят в блаженства чертоги,
где тракты, пути и дороги
приводят к единой цели:
что в жизни своей не успели
узреть хоть не в яви мирской,
но там, где для тела покой
хранит забытья непонятность.
Где всякого дела занятность
не ляжет на сердце печалью,
и в памяти — мысленной далью
сотрётся в движенье времён.
Ведь сон, это только лишь сон.
Иллюзий смешных наважденье.
Безжалостный миг пробужденья
от них не оставит и след
лишь только наступит рассвет.

А я всё не в силах забыться.
Мысль, беспокойною птицей
трепещет в преддверье ином.
Лунного лучика гном
с занятной беспечностью шарит
в ночной непроглядности хмари.
Но полночь своё берёт.
Ведьм, вурдалаков черёд
вступает в её владенье.
Безликая стать привидения
скользит у кровати моей.
Тревожно в душе моей.
Человек ночи
что-то бубнит да пророчит.
Он говорит что один
владыка и господин
в мире, в котором теперь
закрыта на выход дверь.
Странный какой-то он
(а может всё это сон…?)
Скоро наступит день
и он, лишь косая тень,
как только лишь солнце взойдёт
исчезнет в лучах, пропадёт?

Человек ночи
противно и зло хохочет
и пальцем тычет в меня.
В уши лезет звеня,
скрипучая низкая нота:
«Что, верить в меня нет охоты?»
Он достаёт из-за ворота
старого чёрного ворона.
От перьев огромной птицы,
как из забытой криницы
веет болотом и тленом.
Он садит его на колено.
Ворон стеклянным глазом
сверлит мой испуганный разум.
Клювом в глазницу целит.
Дрожь в мою душу селит.
А злой Человек ночи
всё громче и громче хохочет.

«Все вы такие людишки.
Душою и сердцем нищи.
Лишь словом иным хвастливы,
а в деле смешны и трусливы.
Вам бы от правды подальше,
жить среди лжи да фальши.
Правда, она ведь страдалица.
Плачет, тоскует, печалиться.
А вам всё бы петь да гулять.
Множить и прибавлять
к безумствам своих деяний
горсти иных подаяний
от склок да наветов ложных.
От войн. Разорений безбожных.
К истине непреложной
пути обратив в бездорожье.
Да! Пепел прошедших бедствий
в сердцах не оставил наследства».

Человек ночи
чего от меня ты хочешь?
Зачем тот рассказ свой страшный
про нынешний день и вчерашний
мне повествуешь теперь?
Я всё это знаю, поверь!

Человек ночи
с кровати поднялся молча.
Птицу с колена смахнул.
Громко протяжно вздохнул.
Стукнул об пол ногой.
Затем ещё раз, другой ….
Прошёлся по комнате тёмной
поступью медленной, томной.
И вновь у кровати застыл.
Под ложечкой болью заныл
молчания долгого срок.
Но вот, будто детям урок:
«Хочешь узнать зачем?
Мол сам, не глух и не нем».
Бесстрастьем пронизан голос.
Притом, что последний волос
поднял в миг на дыбы.
Значит не небыль, а быль
присутствие странное полнит.
И это не призрак средь комнат
гуляет в желанье свободном.
Страшная слов производность
сверлит у виска вспотевшего
криком скворца-пересмешника.
Жар от промокшей рубахи.
Мысль, в леденящем страхе
мечет глупость да пошлость:
что поздно, что жребий брошен.
Что вестник из темноты
сжёг в отступленье мосты.

Но я вытираю пот,
кривлю в презрении рот,
на горло себе наступая.
Привычность слепую ломаю
где должно стенать да блажить,
в моленье трястись чтоб пожить
позволил непрошенный гость.
Как псу очумелому кость,
метнул бы продление лет
в которых и проку-то нет.
С кровати сползаю спеша,
прерывистой нотой дыша:
«Человек ночи
ты демон злой да порочный.
Может ты маг чародейства,
но я не боюсь твоих действий.
Учений, что прокляты свыше.
И мне наплевать, ты слышишь…?
Быть может, ты и во власти
обрушить бед да напастей
на голову мне и плечи.
Болезней наслать что не лечат.
Но все ж я теперь не твой.
Не срок мне: «За упокой!».
Не жди что явленье твоё
во мне безвозвратно убьёт
желанье и страсть — человеком
прожить до скончания века
Творцом отведенного мне.
Что в каждом оставшемся дне,
в утробного страха припадке,
я вдруг обращусь без остатка
в запуганной твари создание.
Да жертвою став на заклание
твоей беспородной души,
влачить стану рок, но не жить.
Как прежде я стану смеяться,
любить и всему удивляться.
А в жажде от знаний напиться
не смогут меня отступиться
заставить ни бури, ни грозы.
Ни пытки твои, ни угрозы».

Человек ночи
мне страшную рожу корчит.
Слюною брызжет хрипя.
А половицы скрипят
поступи твердь чеканя.
И вновь больно сердце раня,
голос притворно тихий,
слов леденящих вихрем:
«Безумец лишь страха лишён,
коль вняв что я явь, но не сон,
не ввергнут в испуги и трепет.
Смотри! Ветер кронами треплет
туман предрассветный в низинах.
Теперь мне в пространствах незримых
до срока намечено быть.
Но ты не пытайся забыть
о часе сегодняшней встречи.
И помни: не минет и вечность
как точно такой же порой
я снова нарушу покой
и дней твоих жалких степенство.
Там силы моей совершенство
познаешь ты полною мерой.
И ранью промозглой и серой
ты радости больше не сыщешь.
Уж станется вовсе не лишним
стенанию срок уделить.
Солёную горечь пролить
слезы запоздалой твоей.
А срок до скончания дней,
как молвил ты дерзким наречьем,
уж точно не скажется вечным».

Заря занималась кроваво.
Солнечный диск величаво
всплывал над простором земным.
В низинах развеялся дым.
Стада потянулись в поля.
От сна пробуждалась земля.
В кровати давно уж остывшей
сижу истуканом застывший,
с одной лишь единственной мыслью.
Ночного пришествия смыслы
постичь и ответы сложить.
Как думать мне нынче, как жить
с уложенной в памяти датой
где стал без вины виноватым
у жизни не вечной земной.
Пред тёмной её стороной.
Где странный ночной человек
пристрастием мерил мой век.
А солнце к зениту катилось.
Луна в горизонт воротилась.
Река прежним руслом струилась.
Вода на порогах искрилась.
Божия данность и милость
в желанности к далям стремилась.
И я позабыл о виденье.
Не чтил, будто знак проведенья.
И в суетных днях между прочим,
пришелец из мрачности ночи
к кровати моей не вставал.
Лишь изредка вдруг восставал
в сознании образ печальный.
Как отзвук протяжный и дальний
он нёс в мою душу волненье.
И память о том приключенье
вздыхала томясь от незнанья:
кто ж он… шут, удел, наказанье?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 83. Ежедневно 1 )

Заблудился-заплутал

812235_16

Странным для слуха безмолвие леса.
Видно нарочно пристанищем беса,
некто, в тулупе дырявом облезлом,
верно сочтя упрежденье полезным,
шепотом хриплым сей дол окрестил.
Вон и гнедая, остатками сил
разом напрягшись, поводит ушами.
В рыси спокойном до времени шаге
чудится дрожь, трепетанье иное.
Да и у сердца предчувствием ноет
что-то смурное. Быть может, тревога?
Взором несмелым гляжу на дорогу.
Жду и надеюсь что все обойдется.
Тропкой заросшей да узкою вьется
вдоль буреломов и топей незримых,
мест незнакомых совсем нелюдимых,
странный проселок. А тишь, будто гнет,
давит на сердце и дум переплет.

Встала гнедая. Хоть плачь, хоть кричи.
Хоть и в моленье весь век не молчи,
не шелохнется. Лишь чутко прядет
ухом. Да глазом тревожно ведет.
Сам озираюсь. Чудны в запустении
игрища бликов, просветов и тени.
Будто подвязанной марионеткой,
ветер-насмешник играется с веткой.
Катится темной листвою волна.
Шелеста ропотность в ней не слышна.
Все провалилось в беззвучия омут.
Только лишь где-то под ложечкой стонут
злые приветы, что всё — неспроста.
В жутком беззвучье на козлах привстал.
Вправо да влево слегка повернулся.
Вроде почудилось…. Или метнулся
между деревьев неясный но, образ?
Будто единый и будто бы порознь?
Чей да откуда? Да кто ж разберет,
коли по нервам когтями дерет
страх. Да неведомой силой доселе.
В теле душа уж дрожит еле-еле.
Все норовит приспособиться в пятки,
да побуждает бежать без оглядки.
Тают минутки-надежды и тают.
Уж и не мыслится как совладаю
хоть и с лошадкой, а хоть и с собою.
Видно совсем уж не многим я стою
нынче, в вершащейся в чаще лесной
чьей-то забаве совсем непростой.

Смех. Вот те раз…. Среди леса, откуда?
Жилы дрожат, притворяться не буду.
Где-то за деревом, нет… чуть правее.
Потом в достатке висок холодеет.
Темным пятном очертание зреет.
Кажется, солнце совсем уж не греет,
скрытое в кроне пространство чащобы.
Ладно б с грозой, но в безветрии чтобы
всюду сквозило морозною стужей.
Кто так удумал — вопросом ненужным.
В мыслях, сорвавшихся с крепей, пророс
к действу творимому новый вопрос.
В жизни-то прежней смеялся ни разом
над бередящим иного рассказом
я, про волшебную разную силу.
Что для души, что для сердца не милым
виделся мне пересказ о «нечистой»,
равно как силе и светлой, лучистой.
Что же теперь я в неверье не прячусь?
Смехом до слез не решаю задачу.
Или затем чтобы верящим стать,
нужно ее на себе испытать?
Смех между тем, замолкает средь сосен.
Снова хранитель безмолвий несносен.
Будто нарочно пытает умело
странною мукой и душу, и тело.

Вот он! На дереве. Хоть невысоко.
Коль разогнаться, достанешь с подскока.
С виду обычный. Вернее, невзрачный.
Правда нечеткий…, как будто прозрачный.
Нет ни хвоста, ни рогов. Даже шерсти.
В чреве глубоких и темных отверстий
рядышком с ним, что-то часто мигает.
Будто бы филина глазом моргает.
Филин и есть. Не один. Но и честь
толк-то напрасен. Сколь есть, столь и есть.
Снизу у древа притихла волчица.
Хвост распушила, что косу девица.
Сторожем смотрит. Из пасти открытой
свешен язык беленою покрытый.
Чуточку далее — племя медвежье.
Я ведь по сроку, что в бытности прежней,
разве что в клетке «михалыча» зрел.
Тут же, признаюсь, совсем оробел.

Сказка, не сказка? А может быть, сон?
Слишком реален. И собственный стон
в ухе протяжной струной отдается.
Да пересохшим совсем остается
горло, от самого первого мига.
Кем же плетется лесная интрига?
Кто сей неведомый полусидящий?
Пусть необычен, меж тем, настоящий.
И почему я все более ладен,
не из-за страхов, ни глупости ради
все принимать, будто так оно есть,
должно отбросив на сторону спесь?

Встал незнакомец на ветке скрипящей.
Чуть потянулся. Зевотой бодрящей
рот осенил и… на землю, прыжком.
Нет, этот дядюшка мне незнаком.
Пусть он хоть кто. Хоть и леший лесной,
но не встречался доселе со мной.
Равно, и я с ним не виделся прежде
(хоть и встречают теперь по одежде),
я бы сей образ запомнил уж точно,
коли б случалось. И суть не в порочном
или в каком-нибудь странном обличие.
Здесь, средь убранства лесного величья,
хоть и встревожен, но здравость в уме
в страхах не тонет, что виды во тьме.

«Здравствуй, мой свет! Что, совсем заплутал?»
Тихий, что шепот, едва долетал
слог незнакомца до уха в тиши.
Слог необычен. Как будто трещит
в жарком кострище иное полено.
Или сучек, в перелом об колено,
кем-то сгибаем для тех же стремлений.
Разом отбросив вопрос сновидений,
или иную стезю нереалий,
я замечаю, что вовсе пропали
страхи, опаски, и в мысли, и в сердце.
Радостной ноткою веселого скерцо
где-то меж ребер взыграла надежда,
будто бы нынче — как было и прежде,
всё на местах, да обычностью тешит.
А мужичонка, уж вовсе не леший.

«Да… заблудился. Простите покорно!»
Мысли под черепом ищут проворно
нужное слово. И слово приходит.
Вот незнакомец поближе подходит.
Сзади волчица на месте привстала,
клык облизнула и… девицей стала.
Нет. Чтобы — оземь, с налету и с силой.
Просто, лишь глазом слегка покосила,
мордой мотнула и, нате, смотрите.
Только уж строго, прошу, не судите
девичий стан да союзные брови,
щечки румяность, смешение крови,
что с молоком иль с привычным сложением,
служит для здравия сил уважением.

Страха по-прежнему нет. Удивление.
То ль к превращению, то ль к проявлению?
Как уж назвать-то… не знаю теперь.
Только уж дивность такая, поверь,
в полном спокойствии вряд ли оставит.
Сердце не то, чтобы чаще заставит
биться. Скорее предложит сорваться
в бешеной прыти. Но чтоб оставаться
в прежнем спокойствии — тут уж, уволь.
Вряд ли осилить спокойствия роль
кто-то способен увидев такое,
тихо забывшись в чертоге покоя.

«Это зачем…? Почему? Как возможно?» —
нотой шипящей, почти односложной
горло сдавило, язык заплетая.
Вспыхнув, последнею искоркой тает
светоч надежды что сказка – обман.
Домысел, бредни, досужий туман,
что от безделья средь мыслей рождает
то, что по жизни вообще не бывает.

«Ты, про девицу? Подумаешь, важность».
В голосе долей немалой куражность.
Некая будничность или привычность,
на перемену от зверя на личность,
сущность великую, что Человеком
прозвана всуе которым уж веком.
«Значит, заблудший. Давно ли, мой свет,
ищешь ты выход, а выхода нет?
Ты на какую дорогу спешишь?
Без толку в дне суетясь, мельтешишь?»

Что за задачи? Подтекст, междустрочие?
Разве не видит он сам-то воочию:
я, лишь свернул не на том перепутье.
Фразы, что ветки березовой прутья,
душу и тело мое оплетают.
С сердца последним остатком слетают,
вера, надежда и даже… любовь.
Мысль о конце, леденящая кровь,
в душу вползает. В удобстве мостится.
Рядышком — сводные духом сестрицы,
трусость и жалобность место находят.
Заупокойную хором заводят.

«Что ж ты бледнеешь, мой свет. Отчего?
Нешто страшишься меж нами кого?
Это ты зря…. Мы добры и приветны.
Да на страданье чужое ответны.
Ты пожалейся — поможем тотчас.
Даже и спору не будет меж нас.
Если захочешь, побудешь немного.
Нет, то проводим тебя на дорогу
ту, что к родному для сердца крыльцу….
Где, поклонившись дядьям да отцу,
станешь ты снова заботиться делом,
сеять, пахать, да и честь, что умело
выбрано в жизни и время и место.
В кадке для деток замешивать тесто,
в помощь любимой жене да мамане.
А по субботам, куражась в дурмане
зелья хмельного да вечной нехватки,
станешь всем тем же, кровавить сопатки.
Будешь покрикивать, топать ногами.
Тех, кто поближе, зачислишь врагами.
Тех, кто подальше – ворами удачи.
Утром проспишься и, горько заплачешь.
Станешь проситься, пытая прощенья.
Молча стоять у икон на коленях.
Жаждать похмелья. А может, и смерти.
Тошно гнусавить — «Попутали черти».
Только себя в виноватых не сыщешь.
Что ж ты молчишь? Возрази мне, дружище».

Вон оно как повернуло. Дела….
Рядом гнедая грызет удила.
Уж не дрожит и не водит ушами.
Всё как и прежде. Шаги да шуршание
тают в беззвучие странной округи.
Кто ж вы такие…. Враги или други?
С виду как я, а внутри вурдалаки?
Может восстали из страшной клоаки
адских бездонных чумных подземелий,
в помощь призвав приворотные зелья?
Как они справно: то волк, то девица.
Этот, что старший, еще обратится
в зверя погорше захочет, гляди.
Видно немалое ждет впереди.
А про житье…? Это ж надо, как точно.
Только намедни о круге порочном
думал и сам. Всё подсчитывал в страхе
списки закладов. Мерещились плахи,
где палачами стоят кредиторы.
Вот уж где точно — шакалы да воры.
Как он там молвил…? Захочешь – побудешь.
Гостем желанным для общества будешь.
Если же нет то, готовы прощаться.
Чувствую сердцем — домой возвращаться
радости меньше, чем сгинуть навеки.
Вот уж дилеммы сидят в человеке.
Будто бы черви, грызут да грызут.
Хуже чем зуба прогнившего зуд.
Нет. Всё ж, до дома. К мамане, к дитяти,
чем среди леса…. В дому, на полатях,
всё же сподручней хоть спать, хоть мечтать.
Правда, надежды хоть кем-нибудь стать
мало. Вернее, не сыщется вовсе.
Да и по возрасту, поздняя осень
в двери стучится да машет за рамой
окон потресканых. Старая мама
часто хворает но, вечно при деле.
Да и вот в этом-то, собственном теле
хворей найдется немалым числом.
Ладно…. О хворях помыслим потом.

«Мне бы до дома, коль милость изволит…»
Глаз напрягаю до ноющей боли.
Тщусь разглядеть да понять настроения
рядом стоящего чудо-явления.
«Детки, маманя…. Поймите, не срок.
Страшно сиротствовать отчий порог
нынче же станет, коль мне воротиться
в должное время назад не случиться».

«Словом печешься о близких неплохо.
Как же зовут тебя, милый мой? Прохор?
Прохор, так Прохор…. Чего уж пенять.
Значит, по жизни не жаждешь менять
ты ничего? Да-а-а…, знакомая песня.
Сколь не заботься, хоть лусни, хоть тресни,
им, все едино: « Позвольте обратно».
Будто бы эхом звучит многократным.
Воля твоя. Коли так, возвращайся.
Только уж помнить потом не пытайся,
как по причине совсем непонятной,
ты впопыхах воротился обратно.
Ибо, лишь только причина всплывет,
в доме случиться такой переплет,
где виноватых и вовсе не сыщешь.
Хоть и всю землю по кругу обрыщешь.
Лишь напоследок…. Ты понял, кто мы?
Или к понятиям странников тьмы
сразу причислил? Признайся теперь.
Я не обижусь, и други, поверь».

«Верно сказали. Причислил к изгоям.
Тем, что ночами под окнами воют
в жутком умении от превращений.
Силы сосущие злобным виденьем».

«Дурень ты, дурень! Чего с тебя взять.
Вон… на минутку на древо присядь.
Да собери свои мысли в кулак.
Хоть в объяснениях я не мастак,
всё же попробую. Вдруг, растолкую?!
Вон, даже тетерев страстно токуя,
все понимает и мыслит не просто,
чуя опасности зорко да остро.
Мы, те кто были и есть в изначалье.
Те, кому в истинах путь назначали
силы небесные, те — что богами
в суетных странствиях прозваны вами.
Мы не теряли. И сладость находки
мимо, подобием брошенной лодки,
быстрым течением не проносило.
Все, что для вас — лишь неведомой силой,
нам по желанию доброму служит
и, укрывая от хмари и стужи,
чтит за приятность и радости свет.
И получает достойный ответ.
Хоть уважение, хоть бережливость,
нашим ответом в пространство пролилось.
Ибо мы знаем и верим, что свет,
это на доброе дело ответ.
Ладно. Твое уж решение есть.
Будешь как прежде ты бременем несть
то, что придумали люди — страданье.
Вот уж, воистину. Глупости данью,
жертвою странной принесено счастье.
Ложной подменою благ на ненастья».

Мерно ступает гнедая по травам.
Звуки лесные и слева, и справа,
полнят пространство чарующим духом.
Трелью соловушки тешится ухо.
Мысли…? Какие там чертовы мысли
в силе иную чередность бессмыслий,
пусть в пониманье не тщиться, но знать.
Чтобы хоть после пытаться познать,
что ж это было. Видения, знаки…?
Добрые люди иль все ж, вурдалаки?
Так ведь недолго к безумству прийти,
коли не сыщешь к ответам пути.
Только одним успокоенность есть.
Если не бред но правдивая весть,
в той нашей встрече в лесу за горою
лета звенящего жаркой порою,
значит не все безнадежно пропащее,
если в лесных буреломах да чащах,
кто-то еще помышляет о благе
всяким прохожим иль просто бродяге.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 103. Ежедневно 1 )

Карна

777884_25

Уж почитай с неделю, как пуржит
в безудержном разгуле злая вьюга.
Куда не глянь, всё, белый снег лежит.
И даже к замети привычная зверюга
не кажет носа из норы средь елей,
всё понимая, что добра не жди
от загулявших во поле метелей.
И что за напасть. По весне дожди
в прошедшем годе чуть не смыли в реку
с околиц дальних барский скотный двор.
Спасибо, хоть петух прокукарекал,
когда под ним поплыл резной забор.
Теперь, гостинцем от зимы-царицы,
снега без счету правят хороводы.
И в вере только, что воздаст сторицей
на новый сев земля, принявши воды
от ранних таяний под солнцем в сроке вешнем.
Не только духом жив честной народ.
Ведь всяк поймет, пусть даже и не здешний
что больших бед, чем мор да недород
вовек не сыщешь. Что уж тут рядить….
Но, это так, лишь присказка, а сказка.
Ты, милый друг, с укором не гляди,
коль вдруг покажется тебе моя рассказка,
лишь странной бредью. Не руби с плеча.
Быть может, и себе чего отыщешь.
Вот я намедни, крикнул сгоряча
что, мол, де, полицмейстер даром свищет,
когда вослед за каторжным бежит.
Ведь дух сбивает, и бежать труднее.
Так он вдруг встал, да как вдруг заблажит,
что во стократ, он вишь, меня умнее.
И что, мол, всякому чумазому внимать
не хватит времени, а может, даже жизни.
Как этот крик прикажешь понимать?
Нет, он, конечно же, не ровня укоризне,
но, все одно. Ты не спеши судить
не разобрав, зачем все так случилось.
Теперь я загодя пытаюсь остудить
в дальнейшем сроке лишнюю немилость
что, так иль иначе, но, верно, что случится
когда в рассказе прозвучит о главном.
Ведь как укроешь то, что от волчицы,
пусть даже в слога переходе плавном.

Жила в посаде нашем с малолетства
рожденная от странностей людских,
сиротка девица. Несла увечья с детства.
В лишениях всех малостей мирских,
ни злобности, ни зависть не приветя,
старалась, как могла, хранить очаг.
И хоть одна на всем, на белом свете,
а жизнь, порой, что тот сырой овраг,
была всегда приветна да сердечна
ко всем и вся, кто шел со стороны.
Не новью толк, что жизнь порой калечит,
кто в доброте да в истинном честны.
Уж двадцать с лишним весен отшумели
от той поры, где девица рождалась.
Сменялись дни. Все жили, как умели.
И вот, средь осени селение дождалась,
того, что может, и не ждало вовсе.
Но, по заре, на дальних переходах
сквозь утренних туманов стынь да проседь,
явленьем мерного неспешного похода,
дружины ратников с усталым воеводой,
как молвил старый шорник, не спросясь,
по тропам сплошь размытым непогодой
явились в град. Посадские, крестясь,
взирали молча на рядов движенье,
внимая храпу взнузданных коней.
Дворовый пес, почти что одолженьем,
брехал вослед. Два старца в стороне
рядили тихо о доспехах, сбруе….
Лишь староста в усердье хмурил бровь.
Ведь ведомо, коль воинство пирует,
встав на постой. То, может даже кровь
пролиться от потех иных буянов.
И тут уж, жди разборов да судов.
О норове крутом, без меры рьяном,
свежа молва во множествах голов.
Однако, беспокойства все в напрасном
остались тотчас, как с коня сошел
высокий воин в облаченье красном.
Лишь к старосте мирскому подошел
сей славный муж и, тут же молвив слово.
Про то, что воинство, спеша в далекий путь,
желает лишь до скудости простого:
поесть, попить, да ночку отдохнуть.
Чтоб, значит завтра, в первый луч рассветный
проститься, на дорожку помолившись.
И говор молодца, достойный да приветный,
в душе у старосты элейностью разлившись,
прогнал все страхи прочь. Сошлись в согласье.
Дружина, рассупонивши коней,
неспешно разбрелась и, в одночасье
всё виделось, как было в прошлом дне.

У калечной девицы, так случилось,
сам воевода приобрел постой.
По большей части, тишиной сочилось
движенье времени в той комнатке простой,
где девица с рожденья проживала.
Народец наш, хоть и открыт в общеньях,
но в гости хаживать без дела не спешит.
Засим и тишь сквозила в помещеньях,
где скромный быт покойностью подшит.
Что там, да как, меж постояльцем бравым
да калечной хозяйкой закрутилось,
не может знать никто. И люди правы:
чужая жизнь – потемки. Сделай милость.
Не спрашивай, о том, чего не знаю.
А знаю лишь, что наступившим днем,
хоть разыгралась непогода злая,
влекомый в дали вороным конем,
тот воевода отбыл восвояси.
С дружиной ратною да, с песней на устах.
Но стал, по времени, итог приходов ясен
для всякого, кто слушать не устал.
Рассказывала баба, что в соседстве
от дома девицы в степенстве проживала,
каким приметным в действии посредством
в дорогу витязя хозяйка провожала.
Мол, наперво, в подворье у колодца,
обмыла молодца студеною водицей.
Соседка статуей застыла у оконца,
когда рукой, что раненая птица,
сиротка, вдруг, над витязя главою
как переломанным крылом затрепетала.
Да словом, равным песне, но, не вою,
читать от неизвестных сказов стала.
Затем, в рубаху тканную лишь ею,
стоящего в смиренье обрядила.
Быть может, я незнанье отогрею,
коль подскажу, что девица рядила
обрядность, что давно уж позабыта,
хоть в дне вчерашнем, хоть и нынче тоже.
Нарочно правда в дальний холм зарыта.
И кто не сведущ, тот прознать не сможет.
Обрядность эта – обережный круг.
Тебе, дружок, и слышать не судилось?
Ведь ты же мыслишь про своих подруг
лишь только, чтоб утехой все сулилось.
Другой вопрос – откуда знать смогла
сиротка, об обычаях забытых?
Про местных я б нисколько не солгал,
когда б сказал, что и черед событий
от дел-то нынешних, не сильно их тревожит.
А помнить что о прошлом, и подавно….
Найдутся те, кто и вовек не сложит
о роде память правильно да равно.
Однако знаньем девица владела,
про ту премудрость, что защиты клала
средь избранных для воинского дела.
Защита та, сквозь дол, леса да скалы,
летела вдаль, а срок да расстоянья,
препоной не были на добром ей пути.
И горесть от разлук да расставанья
была для тех, кто порешил идти,
не так горька. К рассказам возвратившись
скажу одно. Соседка, что видала,
была из сплетниц. В миг поворотившись,
что не дослушала, то, просто угадала,
но в тот же час, всем встречным, поперечным
без удержу шептала день за днем,
под знаками секретов злые речи.
Что, мол, де, пусть, хоть всё сгорит огнем,
но знает точно, что сиротка – ведьма.
Что нет сомнений в этом никаких.
Что без стеснений бесы пялят бельма
из-за кустов под вечер у реки,
когда сиротка балует купаньем,
нагая, да с распущенной косой.
А водяной, что рыба на кукане,
кропит смиренно стан ее росой.
Уж все ль поверили, наверно я не знаю.
Но стали чаще больше стороною,
обхаживать и домик, и сараи,
посадские людишки. Страхи ноют,
когда не ведаешь, чего же, в самом деле.
А так, подальше. Христа ради, от беды.
Кто знает что там, в калечном-то теле?
А может…, в правду, бесы у воды
и бельма пялят, и лешак меж ними
главенствует, в недобром упражняясь.
Нашлют чего…. И кто же порчу снимет?
От мыслей страшных потом увлажняясь,
иной посадский крестится усердно,
да свечки в храме под иконы ставит.
А время катится, и вот уж в небе сером,
от солнца луч тепла начала славит.

О сроках, нынче, тоже умолчу.
Уж сколько минуло, для сказа не подспорье.
Неспешен ход времен, седой ворчун.
Сменялись радости сует, порой, на горе.
От всяких дел, чтоб воротили нос,
такого не сыскать. Всё, чин по чину.
В один из дней, когда уж под откос
скатилось солнышко. И свет почти что сгинул,
усталый нарочный заночевал в посаде.
Да в час, когда трапезничать изволил,
блаженствуя в обеденной усладе,
о всяком разном без причин глаголил.
Но вдруг, в просторной зале на пороге
бесшумной тенью, будто марь с болот,
возникла девица сиротка. Всякий вздрогнет
когда негаданно вершится поворот.
И нарочный невольно содрогнулся,
завидев деву у двери застывшей.
Остыл чуть-чуть. В поклон слегка согнулся.
Из-за стола зачем-то быстро вышел,
да тут же, и изрек. Мол, знает верно
зачем пришедшая явилась в дом незваной.
Что больно несть известье, коли скверно….
Ведь злая весть, что грохот барабанный.
Промолвил: «Воевода, свет-девица,
в степях далеких басурманских злых
от травленой стрелы, что черной птицы,
в прискорбии, но, вечным сном затих».

Молчала дева. Дух морозный, колкий,
струился по светлице странной данью.
С околиц дальних, вдруг завыли волки,
как будто вторя горькому свиданью.
Ступила прочь, ни молвив, ни словечка
сиротка-девица. Но вставши в тот же, миг,
сменила ход в тот край, где встала печка,
и, без затей, без всяких там интриг,
схвативши нож, рубила косу тут же.
А ты, мой друг, не понял ничего?
Не мудрено. Ведь, всяк в незнанье тужит,
да глупый домысел роится у него,
что, может дева по уму ослабла.
Иль дальше горше, разъярилась жарко.
Мол, женский пол, всегда считался слабым.
Ну, а коса…? Взрастет, рубить не жалко.
Уж думай, как рассудится по знанью,
а, я скажу, как есть на самом деле.
Но только прежде, повернусь к сказанью,
чтоб в край испить от горькой сказки зелье.
С тех пор с сироткой не встречался боле
никто из местных. А уж пришлый, паче.
Ходили слухи, что по доброй воле,
без жалостных стенаний, горьких плачей,
сиротка распрощалась с бренной жизнью.
Ступив на тонкий лед речного плеса.
Никто ни ставил свеч, ни правил тризны,
и не искал ответы на вопросы.
Но, с той поры, над дальними горами,
в ночной тиши под пологом небес,
неведомыми странными хорами
надрывный возглас оглашал окрест.
Седой старик, что бросил счет вести
своим годам, не то, чтоб честь чужие.
Не ведаю, с каких щедрот вестим,
но, молвил истинно: что раньше люди жили,
которые к истокам припадали.
Вкушали соль от знаний дивных, вещих.
Их мудрецы ответ бы верный дали,
что крик ночной, не просто знак зловещий.
Что все, что сложено в земном чертоге небом
имеет срок начал и завершений.
Зерно венчает год горячим хлебом,
а дел черед — наградой да прощеньем.
Но есть и кары по иным заслугам.
И в тех решеньях человек не волен.
Там придано решать небесным слугам
удел страданий в человечьей доле.

И тут, со вздохом, старец возвестил,
внимая звуку в тишине прохладной:
«Так плачут Карны, не жалея сил….
Над мертвым телом, да судьбой неладной.
Страдалицы виновны лишь в одном,
что обережный круг не удержали
над славным мужем. Дальнем, иль родном,
не важным делом. Коли, враг ужалил
на бранном поле витязя до смерти,
в том виделась вина лишь девы вещей.
И, воля ваша, верьте, иль, не верьте,
но так сказанье, в твердом слове рещет.
И, в тот же час, как обережный круг
ударит оземь, тут, и жди расплаты.
Все красны девицы из избранных подруг
становятся безмолвны да крылаты.
Безмолвны лишь на слове человечьем.
И обращенные навек в ночные птицы.
Начертан рок им, чтоб в скитанье вечном,
смешав в едино — стон да крик орлицы,
печали повесть над горами править.
Да упреждать от памяти, о правде:
что есть по жизни, что нельзя исправить.
И там, лишь боль утраты в злой награде».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 81. Ежедневно 1 )

Старьёвщик

вернет

В вечерний час осенней стужи
на край большого городища,
под ветра перелив натужный,
что равно злой разбойник свищет,
неведомый седой старьевщик
набрел не умыслом, случайно.
Из тех, кто на судьбу не ропщет
хоть в крике, хоть в моленье тайном,
был сей безвестный. И молчун.
Иное слово чтоб услышать…
Вон страж, завистник да ворчун,
его пытать навстречу вышел,
как должно испросить о всяком,
кто к вратам городским ступил.
Старался срок да слов десятком,
покуда прочь не отступил
да и махнув к нему рукою,
промолвил: мол, ступай безродный.
Особых бедствий для покоя
в тебе не зрю. Высокородный,
что правит нашим градом нынче,
велел не задевать прохожих.
Свои мол, беспокоят шибче,
хлебнув в трактирах придорожных.

Пришелец путь в трактир не правил.
Ступил неспешно вдоль заборов.
Навстречу люд. В потешном нраве
горланил песню всем собором.
Старик, чуть в темень отступив,
ушел от нежеланной встречи.
Мудро припомнив: «Уступи
хмельным да глупым, хоть и встречным».
На площади старинный храм.
На маковке, в свеченье тусклом
мерцает крест. Сродни хорам
бесовской братьи, звуком гнусным
ревут коты. Цепные вторят.
Не в постоянстве, редкой нотой.
Как будто упражняясь в споре,
но большей частью, с неохотой.

Ступени к храму. Спит калека.
В блаженном забытьи раскинув
обрубки ног. Чуть дрогнет веко,
да немощной рукою вскинув….
Во сне, видать, не меньше горя
приходит из глубин безвестных
для тех, кто сир в житейском море,
кто обделен достойным местом.
Старьевщик медлит в продолженье
пути, да зрит на храм с пристрастьем.
Ни радости, ни уваженья,
ни доли малого участья
во взоре не сыскать пытливом.
Как будто, и не храм пред взором
его теперь.
Вдруг, переливом,
наперекор кошачьим вздорам,
от звонницы — на весь окрест,
как равно вздоху полной грудью,
струной чистейшей – благовест,
несет по площади безлюдью.
Округа чутко замирает.
Не от боязни, верно в жажде
прознать — о чем теперь играет
старинный колокол? Как жаден
людских сообществ интерес
в тот всякий раз когда звучит
на звонах дивный благовест.
Хоть белым днем, а хоть в ночи.

Однако вот уж смолк несущий
чудных звучаний упоённость.
Как прежде, площадь. Где лишь сущим
старьевщик, да калеки сонность.
Вздохнул пришедший. Вздох тяжелый
сквозит родством от сожалений.
Усыпан сплошь листвою желтой,
что в знак осенних положений,
и дол, и островерхий кров.
С небес застывших сыплет морось.
Пристанищем семи ветров,
что в добром знатны, разве порознь,
встает утроба городища
перед задумчивым скитальцем.
Старьевщик в храм пути не ищет.
Ступает прочь. Лишь только пальцем
на двери храма знак послал
да молвил слово в полушепот.
Калека нищий вдруг привстал.
Зипун, что сотню раз заштопан,
за ворот рвет…, да глазом водит,
следя, как странный перехожий
от храма прочь теперь уходит.
Луна подобьем дикой рожи
гримасу корчит. Гаснет свет
в глубинах всех лампад фонарных.
Присутствий дивных чуя след,
как равно, если б чад угарный,
спешат коты по крышам вроссыпь.
Блажит неведомая птица
средь кроны древ. На склоне осыпь,
стремленьем чудо-колесницы
с холмов сверзается в предместье.
А в дальнем логе за горою,
звуча проклятьем над полесьем,
матерый сеет страхи воем.

Толпа на площади. Понятным.
Сквозь сумрак, благовест — на диво.
Кто ж в упражнении занятном,
движеньем праздным да ретивым,
покойности чертог нарушил?
Подать его на суд толпы!
Ползет, что мышкою-норушкой,
под крики обращаясь в пыл,
желанность жертвенных судилищ.
Ведь любо, чтоб казнить прилюдно.
Сознаньем страсть ту не осилишь,
но любо, как же, братцы любо….
В пылу толпящих поп да дьякон.
Звонарь расстрига клятвы слезно
несет, что мол, повинен в всяком,
но чтобы благовест…. В скабрезном
тех оправданий слоге – правдой,
скользит для множества средь страхов.
Но ради зрелищ чернь ведь рада
и невиновных снесть на плаху.

Как вдруг…. Что громы в небе ясном:
«Слепцы беспутные, акститесь!»
Неведомую тяжесть гласом
по душам стелет, в миг. «Уймитесь,
в потугах совершать глумленье
расправы над своим же братом!
Смирите адское томленье
бесчестья бесовским парадом
вершить над правдой страшный суд!
Ужель совсем в сердцах не стало
от благости великой струн?
Давно ль вы обратились стадом
живущим лишь одним усердьем:
сживать с земли себе подобных.
Да тешить дух свой милосердьем,
лишь в пламенных речах надгробных?»
Толпа притихла. И пространство
за улиц дальних перекрестком
следит в молчанье. Постоянством
срываясь в дуновенье хлестком,
тревожит ветер. В лунном свете,
из темных узких запустений,
ступает тот, кто был в ответе,
отбросив в бок уродство тени.
Старьевщик? Может быть, и он….
Вот только, лик…. Иль показалось?
От мысли ясной просветлен
и взор, и страждущая малость
осанки прежних юных лет.
Воздета длань грозой десницы.
Шаг, больше схожий на полет.
Да вскинутые вверх ресницы.
Застыл на паперти у храма.
Узилищем вериг, несносно,
висит молчанье. Будто рана,
у сердца режет болью острой
у всякого, кто встал на круг.
В отечестве сыскать пророков,
порой — неразрешимый труд.
Но тут, для всех и без пророка
понятным стало в сей же час,
кто молвил слог подобьем рока.
Чей нынче громогласен глас,
что лавы огненной потоком
несет в сознанье, уши, души,
смешенье страшных удивлений.
Да без затейства мигом рушит
ничтожность прежних проявлений.

«Признали. Вижу, что признали….
Чего ж молчите? Вон, ведь только,
вы в жарком крике ночь терзали
в желаньях не страшась нисколько.
Ах люди, люди…, человеки.
Что ж с Явью сотворили вы?»
Старик вздохнул, прищурив веки.
За озером слепая выпь
зашлась истошно в долгий стон.
На темном небе туч армада,
по краю четырех сторон
восстала в черную ограду.
«Прошел я по путям бескрайним
творимых вами, люди, дел.
Среди всего, в расстройстве крайнем,
я от добра не углядел
и половины. В чем причина,
что зло взрастает в мире пуще?
Кто б смог доходчиво да чинно,
из замеревшей кругом гущи,
понятья изложить без страхов:
что побуждает Божью данность
без сожалений снесть на плаху,
в преддверье обративши в странность
святую истину?»
Молчат.
А хоть рукой повЕсть страшатся.
И данник жизненных начал
не спешен к слову возвращаться.
Но все же: «Некому ответить
иль нечего в защиты класть?
От ясных дум в умах не светит?
Одна лишь пагубная страсть
в безумствах властвует по душам?
Ну, что же. Коль храбрец не найден
ответ держать, не стану рушить
устоев в скроенном укладе
от ваших чаяний и я.
Пойду, однако. Ночь настала».
Что подколодная змея,
неспешно свившись в клуб, устало
стихает ветер. Старец прочь
от площади стремленье держит.
Разливом мрака ведьма-ночь
рисует даль черней чем прежде.
Как вдруг…. «Отец, постой немного!
Не уходи, вот так, без слова….
Уж знаем, что повинны в многом.
Но сделай милость, молви снова.
Ты прав, Отец, беспутны мы:
бредем, все больше наудачу.
В тенетах беспросветной тьмы,
уж кой-то срок всё слезно плачем
да мыслим испросить совета —
где отыскать пути иные.
Но нет в конце дороги света,
и нет того, кто б к свету вывел».
То выступил вперед сиротка,
что при конюшнях в услуженье
влачил безрадостно да кротко
от нищенств горьких положенье.

Помедлил старец в удаленье.
Плечом на круг оборотившись,
назад ступил. В речей продленье
изрек, к сиротке обратившись:
«О свете тужишь? Разве малым,
Ярило в землю шлет от света?
И разве мыслишь – небывалым
луны сиянье?» Слог ответа
полним теперь не недовольством
но, большей частью, удивленьем.
Что подтверждения посольством,
с небес нависших – проявленьем,
зарницы сыплют. Звездный сад,
от серебра — на ширь земную,
на степи, горы, на посад,
ни пяди малой не минуя,
свеченье шлет. Средь схода ропот.
Но, кто о чём… не разобрать.
И только лишь юнец не робок,
спеша до края разорвать
от бедствий горьких переплет,
без устали вопросом сеет.
Земным поклоном старцу шлет
да по земле колени стелет.

Ответ не скор. Старик недвижен
да молчалив, как было прежде.
Лишь смотрит как теперь унижен
сей отрок в пламенной надежде
единым мигом суть обрящить.
Да, как печать самодовольства
со злобных ликов в круг стоящих
сползает напрочь. Недовольства
за беспокойство в час вечерний
забылись тотчас. Тенью скорбной
во взорах мутных страх начертан,
как если б пред расплатой скорой.
И вновь звучит глагольной нотой.
Как если б вдруг иной глашатай,
восстав на городских воротах,
от ремесла лишь виноватый,
вещал на сход от приговора
высоких княжеских велений.
Тот слог до дальнего затвора
летел в безудержном продленье:
«Когда творились Правью Яви,
давалось всё легко и просто.
Все потому, что в Божьей Прави
пролились дивным отголоском
музЫки благостных звучаний.
Всё, от добра, любви прекрасной…
Кто Явь вершил, не замечали
иной зари полоски красной
иль тени сумрачную данность.
Творили, лишь в одной надежде
да в упованье на желанность
создать прекраснее чем прежде.
В земных пространствах заронили
мы от щедрот да процветанья
благое семя. Лик роднили
по схожести с Творцом. В сознанья
пролили чудо-данность – выбор,
чтоб нёс он лишь благою вестью.
От мира с древом, зверем, рыбой,
учили жить во всяком месте».
Вздымает резко старец вежды
да взор на круги устремляет.
И гласом, что сильней чем прежний,
приволье в мыслях усмиряет:
«Но данности благих зачинаний
вам скоро не пришлась по вкусам.
Сперва, под сонм лихих звучаний,
подобно комарья укусам,
вы стали жалить без разбору
всех тех, кто в несогласье был
подвергнуть Яви дань разору.
Кто усмирял разбойный пыл,
в безумствах принятых решений
земное изводить до края.
Вы преуспели в страшных тщеньях,
все жарче праведных карая.
Чтоб перечесть — не хватит срока,
ни мне, ни всем, кто ныне в Прави,
от бедствий вашего урока.
И ныне путь ваш горький равен
лишь ходу что ведет к безмолвью
да к року вечного забвенья.
Сей слог я не для страхов молвлю,
не в тще потуг на озаренье,
что в ваших мыслях заискрится
слепящим светочем от истин.
Нельзя от истин утвердиться,
коль ход причины не осмыслен.
Всяк ваш закон, устой житейский,
не от щедрот творим сердечных.
Коварство умысла в затействе
решений ваших скоротечных,
лишь нищим мыслью неприметны.
А кровным распрям бесконечным
слепая зависть шлет приветы.

От Прави послан я на землю
воззреть на ход великих дел.
Но сколь мирскому я не внемлю,
лишь хлам беспутства углядел
я в скопищах житейских сует.
А глупость от придумок ваших
стезю старьевщиков рисует
хоть ныне, хоть и в дне вчерашнем,
для тех, кто в давности времен
творил чертог земных просторов.
Так нынче я обременен,
лишь грузом дел пустых да спорых.
Вон, отрок силится в желанье
прознать от истинной причины:
за что ж снеслась вдруг на закланье
безмерной боли да кручины
от жизни человека данность?
Ответ в едином слове. Мера.
Затерянная в далях странность.
Взращенная в незнанье вера,
что вседозволенность от страсти
хоть ныне, присно, хоть и в веке,
несет и беды, и напасти
лишь не для вас. На человеке
лежит теперь один лишь грех:
незнанье меры в жажде истой
всего и вся. Уж суть прорех
в природной вечности искристой
видна и с дальних расстояний,
и сквозь благую синь небес.
Порядки прежних состояний
забиты в памяти на крест.

Пустое дело – обличать.
А уж кого карать, тем паче.
Не должно мне вас поучать
иль жаждать, что хоть кто заплачет
в тот самый час, где утвердились
вы в мысли, что от правды знанья
на ваши души зря пролились
лишь беспокойства да терзанья.
Живите ж, как жилось доселе.
Как разумел, так молвить смог.
Уж неба край рассветом стелет.
Вот только, за прощальный слог
меня, прошу — не обессудьте,
но только, короток тот век,
где лишь одной животной сутью
живет и дышит человек».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 111. Ежедневно 1 )

Старьёвщик

вернет

В вечерний час осенней стужи
на край большого городища,
под ветра перелив натужный,
что равно злой разбойник свищет,
неведомый седой старьевщик
набрел не умыслом, случайно.
Из тех, кто на судьбу не ропщет
хоть в крике, хоть в моленье тайном,
был сей безвестный. И молчун.
Иное слово чтоб услышать…
Читать далее

(Визитов на страницу 19. Ежедневно 1 )

Юродивых ведут…

777041_84

«Юродивых…, юродивых ведут!»
Толпа визжала зло и исступленно.
«Смотри…, какие страшные бредут.
Таких, лишь в железах держать каленых!»

Вдоль площади, неровной вереницей,
струится ход оборванных калек.
Испуг скользит под вскинутой ресницей.
И лишь надсмотрщик, щуря тяжесть век,
бесстрастно внемлет скопищам зевак,
да давит в бок иной зевок неспешно.
Но хлыст, зажатый намертво в кулак,
вещает всем о нраве не потешном.
Сквозит убогость не в одном лишь слове.
От вида жалкого — печаль приметой верной
тому, что без надежды рок условлен
бредущим папертью. А чернь, в потехе скверной,
все норовит, хоть камнем, хоть бы чем….
Но, чтоб достать. Да так, чтоб лучше в крик
стенало шествие безропотных никчем.
И вдруг, средь сборища возник седой старик.
Возник негаданно. Откуда — не понять.
Седые космы по плечу волною….
Но разве в силе кто толпу унять?
Наперекор глумленья злого вою
заставой встать? Глупа казалась мысль.
Старик простер над рядом странный посох.
И смолкло всё…. Безмолвие. Лишь ввысь,
взметнула стая сизокрылых косо.

«Акститесь, православные! Позоры,
на ваши головы грядут расплатой страшной!
Ко мне пусть тотчас обратятся взоры,
кто ладен честь распутницей да падшей
стезю неверия о Промысле Отца!
Кто верует, что все мы, Божьи дети!
Что жизни дни в началах и концах —
Его заслугой! Что живем на свете,
Его желанья да любви безмерной
венцом невиданным доселе в мирозданье.
Но! Что ступаем поступью неверной,
то — наша боль. И лживое незнанье.
Воззрите люди, ни минутой скудной
на сих страдальцев жалкое обличье.
Они – итоги страсти безрассудной,
и всуе позабытого величья.
Они ведь нам и братом, и сестрой.
Все потому, что мы ведь, тоже люди.
Кто, кроме нас, загнал их в этот строй?
И от кого к ним жалость-то прибудет?
Теперь же, всякий, кто из вас безгрешен,
возьмите камень…. Бросьте им в меня.
Не скрою правды, я пред Богом грешен.
Не все от сердца слыло в прошлых днях».

Что в гласе том, не знаю, откровенно….
Да видно что-то было, коль случиться
смогла единым мигом перемена
в толпе. Что, из взбесившейся волчицы,
вдруг стала обращаться (верь глазам),
ничем иным, как шелестом дубравы.
Когда, лишь шепотом вверяют образам
благую исповедь о помысле неправом.
В колени без разбору чернь валилась,
и, простирая руки к небесам,
слезой горючей плакала, молилась….
А к старцу дивному (я видел это сам),
тянулись в упованье — взоры, руки.
Крестясь, три увальня ползли к его ногам.
И в просьбах о прощенье да поруке,
их тихий шепот превращался в гам.

Зачем же так-то…? Сам-то, как решил?
Я нынче в спросе к тем, кто был усерден.
Кого сей сказ совсем не насмешил,
но кто поверил в то, что я не бредил.
Что вдруг могло случиться, чтоб толпе
негоже стало попирать убогих?
Покуда сказ сей к краю не допет,
давай-ка вместе ступим по дороге.
Кто есть любой, что окружает нас?
Наверно, мы же сами. Только видно,
когда с чем горьким сравнивают нас,
нам вдруг становится до коликов обидно.
Хоть каждый есть всего лишь продолженьем
чужих желаний, помыслов и страсти.
Чередность дел — зеркальным отраженьем
в метаньях между злом и Божьей властью.
И суть итогов сильно не рознится:
все, большей частью — выгадать, слукавить.
Хоть в каждом дне привычно уж грозиться
на благочинность помыслы направить.
Но вот, однажды, сыщется в толпе
такой старик. И всем вдруг станет ясно,
что мы, бредя по жизненной тропе,
по-разному, с молитвой или плясом,
не сутью нынче. Но, меж тем, едины:
что в образе, что в мысли, что в подобье.
Хоть простодушны, хоть и нелюдимы.
И как откликнемся, в добре иль в лютой злобе,
на всякое иное проявленье,
таким аукнется и встречный нам ответ.
В том есть зарок, и Божье повеленье.
И нет чужой беды. Поверь мне, нет.
Вот, мудрости незыблемый предел,
начертанный в веках самим народом.
Никто свершить доныне передел
не смог, ни в умысле, ни в деле благородном:
«Над кем смеются? Над собой смеются.
Кого в гоненье травят? Лишь, себя.
В чужой слезе и наши слезы льются,
подспудной болью души теребя»

Быть может, там, куражась на дороге,
презреньем злым юродивых свербя,
заслышав глас, вещающий о Боге,
толпа признала в их стезе себя…?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 77. Ежедневно 1 )

Трактирный спор

лес

Не новью, что — в познанье да в сравненье,
чтоб верным вышло жизни уравненье,
мы чаще больше ищем мудрый толк.
Порой в исканьях рыщет будто волк
сознанье наше. Рыщет, чтоб понять
иль хоть в стремленьях пробует унять
безудержность иного безрассудства,
где страхов нет от губящих присутствий.
Где спрос «зачем» и «нужно ль это вовсе»
помехою, что лист летящий в осень.
Так сталось с тем кто случаем простым
забрёл в трактир, что с давних пор прослыл
для люда всякого пристанищем от бед.
Трактирщик старый тучен, зол да сед.
Но дело знает и порядок чтит….
Для всех кто вхож заведомо учтив,
всех помнит в имени почти наперечёт,
попомнив тех, кто труден на расчёт.
Тот новый гость от общества сидящих,
разнился разве что слезой не проходящей
у края глаза. Да частенько, вдруг,
как будто пробуя от крепости подпруг,
всё рвал рубаху на своей груди.
Кто ж подле сел, не силясь упредить,
лишь тягостно вздыхали да молчали
согласьем горестным что сказ его печален.

«Мы ж, братцы, и не думали тогда
про то, как будет…. Знали, что беда
пришла в наш край. Что враг силён да лют.
Всё слушали как в страхах местный люд
рассказы вёл о палах да разорах.
Как в злом насилье слал печать позора
хоть жёнам мужниным, хоть девицам младым
сей супостат. Стелился горький дым
по душам воинов. И закипала в сердце
тупая злость отмщенья иноверцам.
В один из дней случилось в дальнем поле,
где лишь ветра господствуют в приволье,
разъезду конному под серостью туманов
вести дозор веленьем атамана.
Вот там и встретились. Полки врагов постоем
в полях шатры воздвигли ровным строем.
Да видно и не ждали чтоб случилось
быть обнаруженными вдруг, да нам на милость.
Для битвы срок приготовлений скор.
Хоть острый нож, хоть сабля, хоть топор
с рукою воинов навеки неразлучны.
И вот уж гласом громким, многозвучным,
летит наказ. И будто волны рек
накатом буйным на пологий брег
несутся рать за ратью в истом раже.
Под воплей сонмы на постое вражьем.
Когда тот бой, не чтя и целей правых,
роднил число потерь в смертях кровавых
с безумными в кошмарных видах снами,
я понял вдруг, что нынче… Бог не с нами.
Что нет в нём сил в спокойствии взирать
как в страшный жернов шли за ратью рать,
как перемалывал незримый демон плоть
лишь в исступлении крушить, рубить, колоть,
как вопли в воздухе, густеющем от крови,
неслись протяжно. Нет, не хмурил брови
я в час далёкого теперь братоубийства.
Я был как все — бессмыслен, зол, неистов,
и бредил лишь желанием удачи,
в надеждах, что не взвоют, не заплачут
в родной сторонке — как по мертвецу.
Что воротившись к отчему крыльцу
всё стану тешиться об удали рассказом.
Теперь уж ясно, что в стремленье праздном
был глуп я, да в беспечности жестоким.
Тогда не ведал я, что боли той потоки
ни в сердце, да и в мысли не изгладить.
Что долгим сроком, чтоб с покоем сладить
всё чаще стану хмелю слать приветы,
совсем отчаявшись хоть в чём найти ответы»

Он замолчал надолго. Дух сивушный
струил под законченность потолка.
Лишь малый дитятко мамане непослушный,
кричал за окнами да в вредности толкал
братишку в бок. А мужики примолкли
да всяко мыслили, в услышанном копаясь.
Прикрыв глаза, что большинством промокли,
брели по памяти, всё больше натыкаясь
в давно ушедших прошлых днях своих,
на схожесть ратных дел да на итоги
от рассуждений. Скорбной чередой
вставали вдоль петляющей дороги:
опустошённость, смерть да женский вой.

«Уж сколько минуло с той давней брани, братцы,
что вспомнить точно — зряшный труд стараться.
Но только, нет мне и теперь покоя.
А жуть кромешная от страшных видов боя
у изголовья всякой ночью бродит.
Из снов моих, что тот злодей уводит
покой да тишь. И равно дикий зверь
я, вдруг сорвавшись, отворяю дверь
и вою, вою… на луны светило.
Надрывность славя непомерной силой…»

«Не первый ты, да видно, не последний.
В хранителях от горестных наследий
в довольстве чтит ползущая молва.
А ведь в беде… ты сам и виноват».
Та фраза — вороном, в смердящей тишине,
вдруг застит разум чернотой тенет,
и даже у ослепшего калеки
над бельмами взлетают гневно веки.
Кто молвил слог…? Поворотись на свет!
За непонятности обид снеси ответ!
Как можно воина, сужденьем неприветным
причислить за отпор врагу ответным.
За то, что нет ему покоя долгим сроком,
как равно от проклятий злого рока.

На тусклый свет из темноты угла,
под мытых половиц скрипящий лад,
ступил чужой. В примолкшем окруженье
лишь глаз прищуренных невольное движенье
да спёртое средь гневности дыханье
от бранных слов снесённых на закланье.
Что пришлый не из робкого десятка
смекнул и поп, что в рясе да вприсядку,
усугубив да позабыв про сан,
играя пальцами по реденьким усам,
частенько в пляс пускался беспричинно.
Забывши напрочь об обете благочинном.

«Не кроете во взорах удивлений.
Да гневу нет в сердцах сопротивлений
на приговор об истинном виновном?
Не мудрено. Да и совсем не ново.
Кто среди вас, а хоть и одолженьем,
узрев своё в водице отраженье,
что только он виновником и есть
признает честно? Кто способен снесь
вину за неразумности деянья
лишь на себе? Ведь сутью покаянья —
не пересказ свершившихся когда-то
недобрых дел, да в вздохе виноватом.
Уж сколько лет блуждает миром фраза
что всуе молвлена и не единым не разом,
звуча неистовством в смешении ролей:
«Война — последний довод королей!»
Вот только нет печали чтоб помыслить
о череде грядущих в ней бессмыслий,
что вслед объявленному ступят в тот же час,
как только рещащий на круг затихнет глас.
Красивость слова… назиданье, довод —
лишь мишура. Верней, лишь только повод
чтоб тотчас обнажилась сталь меча,
да стало правым чтоб рубить с плеча.
Что есть в итогах смерти, кроме смерти?
И пусть хоть кто от слов в лукавстве вертит:
Что есть от пала больше чем зола?
Что сеял в бранях хоть и тот солдат,
что нынче сказ ведёт за штофом прячась?
Не в смерти ль равного себе сыскать удачу?
Зло множенное злом, рождает зло,
не помышляя рассуждать — кому ж свезло:
тому, кто вдруг взалкал в братоубийстве
иль кто противился. Итогом горьким виснет
лишь счёт смертей да памятности суд.
До края видно полнится сосуд
от горьких дел свершённых под луной.
Засим и толки, будто волчий вой
несут по свету боли да печали.
Вот если б научились в изначалье
мы мыслить должно, а затем вершить,
быть может, не пришлось так тяжко жить.
Твоими молвлено, солдат, теперь устами
что понял ты, что нынче Бог — не с нами.
Он с нами вечно. Глупость не твори.
Не смей не только больше говорить,
но мыслить даже в этом убежденье.
От самых первых радостей рожденья
до дней концов, он прибывает вечно
в душевных радостях и горестях сердечных
народа всякого. Вот только, должно всем
не в суетных словах судить о сем,
а верить исто, да спешить не ранить
ни бранность, ни сходом в поле брани».

Сказал и вышел. Плотно дверь прикрыл.
Дымок над светочем прозрачен, сизокрыл,
струился, мерно растворяясь в зале.
Кто был… вослед и слова не сказали.
А хоть бы прояснить — кто ж так умело
перевернул в рассказе смысл да дело?
А может и в ином нашлась причина.
Укрывшись вновь в молчания личину,
согласье слали тем словам чужого
что молвил он, помедлив у порога,
про то что прежде чем вершить дела,
чтоб в будущем дорога пролегла
лишь к светлому, сродни небесной выси,
не лишним станет в трезвости помыслить?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 86. Ежедневно 1 )

Трактирный спор

лес

Не новью, что — в познанье да в сравненье,
чтоб верным вышло жизни уравненье,
мы чаще больше ищем мудрый толк.
Порой в исканьях рыщет будто волк
сознанье наше. Рыщет, чтоб понять
иль хоть в стремленьях пробует унять
безудержность иного безрассудства,
где страхов нет от губящих присутствий.
Читать далее

(Визитов на страницу 30. Ежедневно 1 )

Вокзальный сказ

900761_22

Рассказам тем, свидетелем невольным
пришлось мне быть в одном из дальних мест.
В названьях точных нет особой роли.
Чтоб верно знать, как нарекли окрест,
причин не сыщется. Таких краев не счесть.
И в каждом есть: и тайна, и премудрость.
О странных действах там толкуют весть
лишь в полушепот. Презирая трубность,
всё призывают сохранять молчанье.
Мол, Бог спаси! Мол, никому, нигде….
Испросят клятвенно исполнить обещанье,
что и под пытками ответность не грядет.
Но тут же, новому, уставшему от скуки,
всё сызнова расскажут в упоенье.
Под те же уверенья да поруки.
При тех словах, и в том же настроенье.

Да, Бог с ним! Об услышанном уж срок….
Один беспутный, средь вокзальной залы
бубнил тот сказ, что школярам урок
учитель строгий. Поезд запоздалый
служил причиной для иных задержек.
Засим, и коротали в разговорах.
Быть может, и не стал бы слушать прежде.
Уж больно много было в слове спора.
Но ожиданья, все свели на нет.
И пусть рассказ блудлив, но, интересен,
Уж кто прознал, со скуки не уснет.
Поди, почище всяких звонких песен.
По возрасту, рассказчик был не молод.
Сказалась жизнь: во взоре, да морщиной.
Видать сполна отведал нужд, и голод
не раз бывал от тяготы причиной.
Он на скамью присел почти, что с краю,
да, вроде между делом и завел.
Слова без перерывов с уст слетают.
Хоть поглядеть, сказитель худ да квел:

(рассказчик)
Зима в тот год случилась крепче прежней.
Метель да вьюги расстарались в поле.
Мороз — не брат. Вовсю кряхтит валежник,
да злым гостинцем ветры громко спорят.
В снега упрятан дальний тракт проезжий.
На звоннице лишь холод в звонарях.
В пустой трактир не кажет нос заезжий.
И местный не спешит пополнить ряд.
А, и к обедне, в храм идут не густо.
Лишь две старухи да кривой солдатик.
«Зима злодейка. Чтоб ей было пусто!»
Бранился люд, возлегши на полатях.

Однако, как-то днем, все ближе к ночи,
как вроде поутихло чуть в приволье.
Быть может, кем-то послан в деле срочном,
а может, и в своей же доброй воле,
но только вдруг явился в наш посад,
незваным гостем, странник незнакомый.
Ни разобрать. Хоть, то спешил назад,
в обратный путь, к крыльцу родного дома,
иль может в даль, свою дорогу правил?
Но, только, видом был совсем усталый.
С саней сошел. Кожух чуть-чуть поправил,
да вязаный добротно груз немалый
себе на плечи возложив неспешно.
Ступил к двери, ведущей в дом казенный,
и там исчез. Мы, подле, делом грешным,
ступая медленно метущею поземкой,
в тот час, с приятелем, по делу к лесу шли.
Приспело нам сходить капкан проверить.
Да, в аккурат к злосчастью подошли,
как гость с поклажей уходил за двери.
Эх! Нам, тишком бы мимо. Да видать,
уж так мы скроены, чтоб лезть везде да всюду:
«Чего там? Как? А ну, сюда подать!
Держи ответ всему честному люду».
Стоим с приятелем, да «варежки» разинув,
глядим вопросом. Будто ждем чего.
Вон, в прошлый год на барскую кузину
я так же пялился. Не делал ничего.
Она возьми, как тресни по затылку:
«Чего, дурак глядишь, как пес бродячий.
Одно в уме, мол, бабы, да бутылка…».
Выходит, стал виновный тем, что зрячий.
Да, Бог с ним! Там ведь баба, здесь мужик.
Глядишь, не станет без разбору в драки.
Мы ж не разбойники. А интерес к чужим
— чтоб враз пресечь, и пересуд, и враки,
когда, не дай-то Бог, коль что случится.
Нет, мне кликушество совсем не по нутру.
Но, кто в ответе сможет поручиться,
что от напастей ждать — напрасен труд?
Ну вот.
Стояли мы, не так, чтоб долго очень.
В такой мороз стоять без меры, глупо.
С морозцем спорить не достанет мочи,
хоть вырядись за раз, и в два тулупа.
Вдруг, двери настежь. А в дверях – чужак.
Уж тут и разглядели всё, как должно.
Кожух распахнут. Хром сапог, пиджак.
А сбоку, не поверишь, сабля в ножнах.
И сам весь ладный. Прямо, как с картин,
что в барских-то хоромах всё по стенам.
Ни дать, ни взять, приметный господин.
Но тут восторгам вмиг пришел на смену
невольный страх, да оторопь немая.
Чужак-то без лица. Ну, в смысле, маска.
Уж что в причинах там, и сам не знаю,
но, что — не чистым, черная раскраска
от тех защит, уж это, верным делом.
С чего бы прятать, коль светло да справно?
То зверь от дикости хоронит лик да тело.
А человек, лишь, коль лицо бесславно,
хоть от проказы, хоть и от уродства,
что от рождений всяко безобразят.
Но тут, видать, чужак хоронит сходства.
Чтоб, значит, не прознали в всяком разе.

А тут и глас: — Поди сюда, острожник,
— и тычет пальцем прямо мне на грудь:
— Бери-ка кладь. Но действуй осторожно.
Дружка, дружка, с собою не забудь…».
С чего бы вдруг острожником прозвал-то?
Бог миловал. Я, в каторгах не значусь.
В нужде своей велит пришелец знатно.
Не мнит и помысла, что я, вдруг заартачусь.
Ступил покорно. Но вздохнул при этом.
Мой сотоварищ, между делом, тоже.
Чего уж спорить, дело ведь не летом.
Опять же…. Коль нужда, как не поможешь.
Взвалил в сердцах по тяжести немалый
не то чувал, не то большой мешок.
Нет, для мешка, в объемах небывалый
сей клади вид. И тут ещё, душок.
Да не душок, а добрый дух струился
приятных запахов, который и не раз,
от девиц барских частым сроком лился,
да вместе с видами туманил другам глаз.

Несу. Молчу. Не дай-то Бог, спросить.
Уж ведомо: за спрос, не оберешься….
А груз-то, что…. Не привыкать носить.
Ведь разве вспомнишь или разберешься
чего да сколь по жизни нес на шее.
Простому люду тяжкий груз потехой.
Хоть баре не щедры на подношенья,
нам, от трудов, привычно чтить утехой.
Вот только вдруг, в чувале стон раздался,
как кладь я бережно на лавки уложил.
В мозгах за миг такой вертеп создался,
что я, с испугу, чуть не заблажил.
И тут чужак: — Поосторожней, дурень!
Уж сказывал…. Плебейское отродье.
Озлился незнакомец гневной бурей.
От бранных слов, без удержу городит.
А я уж, и земли в ногах не чую.
Ведь это ж нужно, чтоб со мной стряслось.
И мысль про стон, что тень, в мозгу кочует.
И сердце вдруг пожаром занялось
от непонятностей да всяческой догадки,
что, не от блажи маска на пришельце.
Сих дел черед не схож с игрою в прятки.
А спех, а стон…? Занятненькое дельце.
Хоть верен толк – «не твоего ума…»,
но, интерес от этого не меньше.
Сквозь страхов да предчувствия туман,
я будто в дебрях заблудивший леший,
брожу в вопросах. Правда, всё молчком.
Гляжу. И сотоварищ в страхе белый.
По жилам кровь, не бегом, но, скачком.
Спина, от пота, холодом взопрела.
А тут ещё, монахи на пороге.
Числом немалым. Будто сход к молитвам.
Во взорах хмурость. И в плече не дрогнет.
Цветами ладана по комнате разлита
привычность запахов затворного чертога.
Бескровность лиц, от жизни монастырской.
Ступил игумен. Кладь рукой потрогал.
И молвил слово. Голос богатырский
остаток всех надежд из сердца стер:
«Про этих, как…. В свидетели, иль, в тлен?
А взор смурной, что меч иль нож, востер.
Стою. Но жив, лишь дрожью от колен.
— Пускай живут, — решился вдруг чужак.
— Начнут болтать…, навеки онемеют.
Вот, так дела. Выходит, что, за так,
кто там не попадя играться жизнью смеет.
Как уходили прочь с дружком из дома,
рассказ короткий. Дух перевели,
когда вконец свой верх взяла истома.
Мы, почитай, за пару верст брели,
от места, где случилась встреча с гостем.
От тел, не то, чтоб дух, но, пар валил.
По бороде катились капли гроздью.
Как будто кто, на нас ведро пролил.
Лишь только отдышавшись, поклялись:
нигде и никому…. Хоть, в пол словечка.
Уж ближе к ночи к дому добрались,
да затаились ни на день на печках.

Немалым минуло. Пополз народом слух.
Мол, де, за монастырские ворота
схоронен тайно правды вещей дух.
Что кельи нынче, будто околоток.
Лишь потому, что, коль прознает всякий,
что есть от истин лучезарный свет,
то, в тот же час терпение иссякнет,
и люд захочет испросить ответ
со всех, кто нынче заправляет миром.
И тут, держись, пускай ты даже царь.
В ком грех силен, то, хоть прикинься сирым,
пред ликом правды, обратишься в гарь.
Засим и спрятали от глаз, в уединенье.
В железной клети охранив оконце.
Под строгий взор монашеского бденья,
да без надежд в свободе видеть солнце.

Что люд толкует, то, один рассказ.
Другой вопрос: а что ж, на самом деле,
за серость стен навек сокрыл от глаз
безликий пришлый? Минули недели.
За ними месяцы. И годы — не в задержке.
Но как-то раз, в разливы, по весне,
по вешнему распутью, на тележке,
прижавшись от прохлады потесней,
явились в городок две старых девы.
Из благородных. Виды, в том порукой.
На пальцах той, что восседала слева,
перстней не счесть. Да, и назвав старухой,
быть может, я слегка погорячился.
Скрывали лица шляпы да вуали.
От солнца красного слепящий свет лучился.
Засим, и разглядеть уж смог едва ли,
я в точностях, приехавших в посад.
Но сват жены, денщик при городничем,
мне сказывал, что будто слышал сам,
что титул прибывших, не малого величья.
Что будто след их, от родов боярских.
Да не простых, но, знатных на Руси….
Мол, девы прибывшие, прямо из коляски
в собрание визиты нанесли,
чтоб испросить соизволений местных
на посещенье монастырских стен.
Уж сколько слов прослышали нелесных
все те, кто был от власти наделен
в посадской думе, то, особый сказ.
Ты не гляди, что высшее сословье.
Ведь бранность, по примеру, как и сглаз
не чтит в чинах, чтоб объявиться в слове.
Ну, ладно. Проводили их к воротам.
Монахи приняли. Хоть спор и там возник.
Ведь каверза иного поворота
лежит в причине, что весь мир рознит
во взглядах на устои да обрядность.
Ведь монастырь мужской. А тут, княжны….
Монахи все же соблюли порядность.
Хулы от склок им вовсе не нужны.
Пустили, значит. Долог или краток
был срок задержки дев за врат запором,
но воротились. Да елейность паток
не тешила, ни слов черед, ни взоров.
Чтоб проклинали, стало б перебором.
Ругались крепко. Тут уж, что возьмешь.
Одно понятным в осмысленье скором:
они ведь, бабы. Разве их поймешь….

Потом опять, с горы спустились годы.
Сменился царь. Забрезжил новый век.
Прознали мы войну, и непогоды.
Но, как известно, крепок человек
в своей борьбе с бедою, да с напастью.
Всё выдюжит. Лишь только б знать ему,
что он защитой, пусть и малой частью
своей земле, детишкам. Что в дому,
который люди нарекли – отчизной,
есть спрос о нем. Потреба, так сказать.
Что, даже если смерть, то с доброй тризной,
Где тихим словом смогут рассказать
про жизнь его, и други, и соседи.
Что, помянут при случае как должно.
И пусть богатств не велико наследье,
он жил открыто, а не крался ложно.

Свернул с пути я. В дебри занесло.
Так вот, однажды, сторож из затвора,
за пьяным делом, где совсем снесло
некрепкий ум, промолвил без разбора.
Что, мол, де, ведомо ему о страшной тайне,
что местные церковники хранят.
Всё бился в грудь, и в возбужденье крайнем
поведал истины. Да плакал, говорят,
как вспоминал об узниках, что в келью
посажены на вечности веков.
Всяк новый раз, прикладываясь к зелью,
твердил, что день у пленников таков,
что жизнь монахов, по сравненьям, сон
о райских кущах. Или, что-то вроде.
Что всякий раз из келий слышен стон,
когда игумен лично в них заходит.
Монахи шепчутся, да тупят взоры мигом,
когда лишь раз за месяц, в белый свет
выводят девиц в зал с молельной книгой.
Да требуют от узников ответ,
в котором те, покаявшись смиренно,
отринут некий вздор о притязаньях.
Мол, в отреченье лишь самозабвенном
попустят им жестокость наказанья.
Но девы – непреклонны, да горды.
И стоя перед ликами святыми,
сквозь сумрак залы и лампадный дым
в усердье вторят собственное имя.
Но имя, братцы, я вам — не скажу.
Не ровен час, доносчики меж вами.
Вот, разве что, догадку укажу.
Попробуйте меж мыслью да словами
сыскать порядок. Первые они.
А в чем, да как…, уж это довершайте.
Своим умом. В страданьях, не одни
влачат забвение. Все, теперь, решайте….
Вон, вроде паровоз прибытье славит
гудком да выбросом скопившихся паров.
Он в нашей встрече окончаньем ставит.
От вымыслов людских черед даров.
Не поминайте лихом, коль чего….
Да не судите строго, коль в ответах
не сыщете понятия того,
о ком я нынче, не спеша, поведал.

Пропал рассказчик в суете вокзала.
И я, с отъездом мешкать не решился.
Пусть время сроками меня не урезало,
я напрочь вдруг желания лишился
торчать с бесцельным видом на перроне.
Засим, и поспешил садиться в поезд.
Всегда любил, вагон лишь только тронет,
прильнув к окошку в неудобной позе,
взирать на лица тех, кто провожает.
Узреть в глазах печали расставаний.
Услышать крики тех, кто уезжает.
И мыслить о преддверье расстояний.
Рассказчик? Правда, вымыслы, потеха?
Кто знает, друг мой, как на самом деле….
Куда и с кем, рассказчик тот уехал.
Да в чье же ухо, нынче, сказ свой селит?
Одно наверно. В каждой новой сказке
от правды доля прибывает вечно.
И жажда слушать, уж совсем не праздным
прибудет в нас. Но…, это спор, конечно.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 73. Ежедневно 1 )

Загадочная Россия

333211_78

Кто-то наверно помыслит, мол, странным выходит случай:
виснет в строке коромыслом рассуд о житье не лучший.
Да что там, не лучший…, горький. А где-то порою и скверный.
И даже в рассветной зорьке солнечный диск – каверной,
явлен без всяких стремлений хоть как-то осмыслить величие.
Будто в кострище поленья портреты людского обличия
сброшены скопом без жалости, в гневности и осуждении.
В общем невинные шалости, выстроились побуждением
к стремлениям неприглядным. Вернее сказать, негожим.
И люди мол, все безоглядно, влачат и влачат бездорожье.

Не стану просить прощения за то, что такой уж, как есть.
За то, что тоски подношением частенько звучит моя песнь.
Но разве по правде лишь белое, а чёрного будто и нет?
И пусть лишь от скорби умелая, и вовсе не сладкий сонет,
но песня моя — не пасквиль, не скроенный в злости навет.
Это… лицо без маски. От мысленных странствий привет.

Как часто высоким наречием: «…загадочная Россия…»,
сыплет иной толкователь, почивши на лаврах миссии
от философских суждений и знания древних историй.
В затействе своих рассуждений, до хрипа в затеянном споре,
он с ярым запалом вещает про сложность времён, про устои.
Как будто бы зло вымещает за чаще, совсем непростое
безрадостное житиё простых и беззлобных людей.
В фальцет глухариный поёт о ценностях новых идей.
Но правда его только в том, что он помянул о загадке.
Пока не помыслим о том, что в небо стрелять из рогатки,
пытаться сей мир изменить, чтоб лучше хотя бы дышалось.
Тем более что временить, терпенья совсем не осталось.
Загадка? Загадка проста. Вот только ответа не слышно.
И сам я решать подустал — зачем так выходит и вышло,
что всё, за что яростно бьётся, о чём так мечтает народ,
всегда и везде достаётся, под собственный лишь огород,
царям и придворной обслуге. Умелой лишь брать да делить.
А все остальные лишь — в слуги, с правами дорожной пыли,
без лишних потуг объяснения и всяческих там состраданий,
без толики малой стеснения зачислены царским старанием.
Подумалось вдруг: ведь и дед мой, и прадед, да, тот же отец
не раз уж над этой же темой, чтоб как-то понять, наконец,
склонялись в раздумье. Но видно, ответа сыскать не сумели.
А может им стало обидно, и всем рассказать не посмели,
когда удалось доскрестись, добраться до правды сермяжной.
Хоть тысячу раз открестись, но суть та, и есть самой важной.
Уж сколько кричали – обманами ограблены чуть не до края.
С вечно пустыми карманами в нищенствах мол, вымираем.
А эти…, которые сверху мол, лишь только тиранят, гнобят.
Может пора уже в колокол…. А может за вилы, ребят?
Недоброе, мыслится, дело — кровью решать постфактумы.
Дубьем, в кураже оголтелом, биться с печальными фактами.
Что толку бороться со следствием, не выяснив толком причины.
Горько вздыхать впоследствии над чьим-то увечьем, кончиной.
В причинах и есть та загадка, где хитрый философ смолчал.
Строкой не совсем уж и гладкой, к истокам, началам начал
я вновь возвращаюсь с вопросом: Зачем же всегда так выходит,
что чуть ли не к видам отбросов низведена мысль о народе
у тех, кто однажды, по случаю, протиснулся в ранги и чин?
Неужто нисколько не мучают укутанных в лживость личин,
хоть беды его, хоть и горести? И то, о чём страстно мечтает?
Как равно печальные повести, как крик — безнадёжно отчаян,
несётся по градам и весям молва о безмерном страдании.
Но чтоб озаботиться вестью, властитель не держит старания.

Всем равенств, свободы и братства — утробным мычанием ноет.
Шизофрения — богатством, запущенная паранойя?
А если же нет, то откуда пришли эти странные смыслы?
Зачем о значеньях подспудно, мы лишь искажением мыслим?
Равенство в праве — на серость, безликость толпы подменили.
Брата кавказца, за смелость, в кровной вражде обвинили.
Свобода…. А что она есть? На голову плюнуть с балкона?
А может быть в церковь залезть и вымазать дёгтем икону?
Что можем мы знать о свободе, коль дня не живём без указки?
Мы думаем, дышим и ходим, живём, будто в гаденькой сказке,
где только лишь барам дано — решать, что там будет назавтра.
А мы, мы, взглянув за окно, съедаем свой тощенький завтрак
и мчимся приказы исполнить. А как же…, а как же иначе?
Нет времени думать и помнить. Мы только тихонько поплачем,
на кухню от всех запершись, глотая обиды и слёзы.
На миг, будто голуби ввысь, умчимся в мечтанья и грёзы,
и вновь устремимся на круг. Как лошадь, что жернов вращает.
Нам страх лишь советчик и друг. И что вольнодумств не прощают
рабам никогда и нигде, он станет нашёптывать страстно.
Смеясь — в пояснице согнёт, и будет покрикивать властно:
смотри у меня мол, проказник! А то ведь — оставлю без сладкого.
И будешь ты помнить как праздник все прежние эти нападки,
обидности и унижения. Иных вон, гноят и покруче!
И вновь продолжаем движение. Не глядя, что справа попутчик
упал или встал на колени, устав от несносного бремени.
Но нам недосуг. С извинением. Нет времени…, просто, нет времени.

У Бога под словом «возвыситься» схоронена сакраментальность
понятье которой осмыслится лишь теми, чья суть иль ментальность
не слогом наречия мечена. Не в странных обрядах народности.
Там зримы приметами вечными лишь знаки людской благородности,
годовой — не корысти, ради…. Не только лишь, чтоб для себя.
Там к самой высокой награде — простой благодарности взгляд
причислен без всяких сомнений. И большего, в общем, не нужно.
Хвалебность иных песнопений там в замять низвергнута дружно.
Ну, это у Бога так значится. У нас же, чуть-чуть по-иному.
И стоит ли даром артачиться, чтоб пробовать жить по-другому,
внимая мудрёным посылам? Вопрос риторический, в общем.
Давно наша гордость остыла. Давно, для порядка лишь, ропщем.
А власть. Власть всегда и везде для всякого будет желанна.
Надсмотрщиком быть при узде, для многих — небесная манна.
И что же в ней силой влекущею? В чём истина власти и суть?
Скажу. Уж пожалуйста — смилуйся. Как ведаю…. Не обессудь:
Казнить или миловать — сутью. Обрящить права безраздельно
и вечностью числиться в судьях. И равно, что в крестик нательный,
играючись с леностью пальцем — на жизнях чужих ставить точки.
А может, смеясь над страдальцем, терзанья продлить многоточием.

И снова, в который уж раз, блудящим в глухих подземельях,
пытаюсь отыскивать лаз где, может быть в душу поселит
ответами правда святая. Но нет, только капельки в ряд
со сводов гранитных слетают, и лишь… ни о чём говорят.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 81. Ежедневно 1 )

Загадочная Россия

333211_78

Кто-то наверно помыслит, мол, странным выходит случай:
виснет в строке коромыслом рассуд о житье не лучший.
Да что там, не лучший…, горький. А где-то порою и скверный.
И даже в рассветной зорьке солнечный диск – каверной,
явлен без всяких стремлений хоть как-то осмыслить величие.
Читать далее

(Визитов на страницу 70. Ежедневно 1 )

Он не жил…

chechnya_15

Он не жил по помойкам и не спал по подвалам.
Не куражил в попойках. Хоть не ел до отвала,
но и голод-стервятник не клевал его чрева.
Лишь потёртый запятник на ботинке, на левом,
для пытливого взора слыл приметной подсказкой:
что ни взбалмошным вздором, и ни доброю сказкой
путь дороги по жизни, для него не сложились.
Чаще больше в болотах те тропиночки вились,
где ступал он с опаской, ну… и с верой, наверно:
что не только лишь краской, серой, матово-скверной,
разрисовано в спешности всё, что видеть случалось.
Что былые погрешности, это, только лишь малость,
от того настоящего, разноцветного, чистого,
где-то в далях стоящего, в свете солнца лучистого.
А потом вдруг позвали. Нет, «позвали» не верно.
Уж скорее, призвали, будет правильно, верно.
Почтальонша в кудряшках протянула повестку,
бросив как-то неряшливо, но достаточно веско.
Мол, пора, дело срочным, не задерживай, мальчик.
И совсем, между прочим, тихо тронула пальчик
белизною сквозящий, где кольцу быть пристало
после маршей звучащих только в свадебных залах.
Дальше тоже по всякому…. Командиры, вагоны,
сплошь осенняя слякоть и пустые перроны.
Незнакомые местности. Жар пустыни и горы.
По притихшей окрестности молча рыскали своры
псов голодных и тощих, в рваных ранах да струпьях.
Ни посадки, ни рощицы. Лишь иссохшие прутья
от лозы виноградной, непонятно откуда,
и на стенке оградной: «Здесь, боец Барракуда…».
Воет ветер надрывом, в четверть роста окопы.
Диск луны над обрывом. Чуть заметные тропы.
И в сплошных непонятиях: за кого, и зачем…?
И за что в неприятелях, низкорослый чечен,
а вернее, чеченец, нынче вдруг оказался?
Вот, когда тот же немец на поход подвизался,
было ясным, понятным… оккупанты, захватчики.
Ну а здесь, среди слякоти, и мужчины, и мальчики….
Все свои. Из селений. Правда, видом чуть разные:
там, с жирами от лени, здесь, худые и грязные.
Выстрел. В серой безбрежности кто-то очень старается.
Видно снайпер с прилежностью ремеслом занимается.
Разве мало (подумалось), жизнь тех дров наломала.
Пандемии, инфляции…. Разве этого мало…?
Или жертвою истинной только кровь и сгодится?
Но ведь пели же, искренне, мол, совсем не водица.
Не успел разобраться, докопаться, домыслить,.
Или хоть постараться уберечься от мысли,
что для пули, для дуры, всё едино где метить.
Цвет неистово бурый, в полусонном рассвете,
на щеке возле глаза, проступил и расплылся.
И контекст парафраза, не случился, не сбылся…

Занимались рассветы. Догорали закаты.
Кто-то жил по приметам. Кто-то праздновал даты.
Где-то с верой глубокою. Где-то вовсе не верили.
Где-то суть – однобокою. Где-то истиной мерили.
Проживали и жили. Чаще больше, привычками.
А в эфирах кружили, всем теперь уж привычные,
страшных слов ураганы, трижды проклятой вестью:
«Высылайте «тюльпаны». Загружаем «груз двести»».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 80. Ежедневно 1 )

Синяя птица

885912_04
Прости мудрец что твой покой тревожу
на склоне дня спешащего во тьму.
Мне помыслов черёд сомненье множит.
Мудреность тайны в толк я не возьму.
В далёких странах да немалым сроком
ты путь держал, смиряя гордый нрав.
В лихих лишеньях часто спорил с роком.
Виновным без вины, хоть был ты прав,
объявлен был. Но не склонил колена.
Презрев напасти, гнал печали прочь.
Познал и боль утрат, и горечь плена.
Лишь только ты сумеешь мне помочь.
Иной смеётся над моим терзаньем.
Но знаю верно, только лишь, не ты.
Ответь мне прямо на мое незнанье.
Вдохни ответом жизнь в мои мечты.
За дальними горами или морем,
погожим днём иль в серости ненастья,
в небес бескрайних ветреном просторе
встречал ты, хоть однажды, птицу счастья?

Задумчив взор согбенного скитальца.
Недвижность уст ответом не торопит
пустая мысль. Лишь в узловатых пальцах,
трепещет роза — алым цветом крови.

«Удачи доброй, счастья синей птицы
пытаешь ты у странника седого…?
Не журавля, не маленькой синицы
обрящить жаждешь поисков итогом?
Ночами долгими виденье птаха, тенью,
в безмолвии сторожей у постели
твоей парит. Потехи – запустеньем.
И плясок шум, и песня менестреля,
не бередят волненьем сердца ныне,
в чертог души вселяя безразличье.
В сознанья дверцу беспрестанно ринет
лишь образ птицы пламенным величьем.
Отвечу просто. Зрел сей образ дивный,
и не единым разом, можешь верить,
её голубил. Волшебство мотива
звучащей трели слогом не измерить,
как синевы крыла не объяснить
обычным словом. Хоть и в звонкой песне,
не передать мерцаний страстных нить.
И нет тех красок музыки чудесней…»

Так значит, видел! Где ж теперь она?
Ответь скорее, не томи молчаньем.
Мне должно знать немедля, ведь одна
под небом реет счастья начертаньем.

«Наивна молодость. Да нет греха большого
в незнанье тёмном. Всё придёт однажды.
Но не одну ей станется дорогу
пройти в трудах. А может быть и дважды,
уж пройденным путём пуститься всуе.
Кто ведает…, один лишь Бог, наверно.
Веленье в том лишь сердце нам рисует,
и чтит наш путь, где верным, где неверным.
Про птицу счастья короток мой сказ.
Рядить о том словами мало проку.
Уж молвил нынче, что встречал не раз
сию пичугу, да владел по сроку
необъяснимой, мыслю и доселе,
великой данностью удачи сердцу милой.
Но не сберечь даров в душе и теле,
коль жаждешь удержать её ты силой.
Сих птиц в приволье есть числом немалым.
Для каждого своя. Хоть суть — едина.
Не тщись вопросом к мудрым да бывалым.
Они не властны…. Неисповедима
дорога в край чужих удач да счастья.
Лишь только для тебя она открыта.
Но лишь тогда обрящешь сладострастье
когда, не лиходеем в мрак укрытым,
но витязем, полнимым доброй волей,
коснёшься птицы вещей той перстом.
А сердце станет чистым да привольным.
Не золотою клеткой, но — гнездом».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 98. Ежедневно 1 )

Год уходящий

409709_48
Ночь. Тишина. Лишь вспоротая вена
занудством бега стрелок часовых.
В охрипшем бое весть о переменах,
несносным звуком, равно крик совы
звучит в холодной пустоте жилища.
Грядёт по комнатам особое полночье.
ушедших в замять сроков пепелища
терзают нерв скупым обрывком строчек.
Ни бугорка, ни впадинки, пусть стылой,
глаз не отыщет, мысль не подберёт,
где действие, хоть как-нибудь прослыло
потугой яростной, где б близился черёд
свершения для доброй перемены.
Лишь старой, выцветшей до серости тряпицей,
влачился путь движением бессменным,
с лицом пропитанным безволием тупицы.

Так уходил из жизни старый год.
И что особым сожалением, для многих,
И даже названный в насмешку кот Фагот,
что на парадном караулил ноги,
стал яростней бросаться из засады
на проходящих мимо по ступеням.
С шипением, мяуканьем надсадным,
в бурлящей возле пасти белой пене.
Быть может, он хотел сказать нам что-то?
А может, от последствий упредить.
Ведь он мудрей. Семь жизней у Фагота.
Уж вряд ли мудрость жаждет навредить:
кусать, царапать, лишь для развлечений.
А впрочем, мы же верим в то, что в курсе
порядка всех привычек и значений.
И если вдруг, нас кто-нибудь укусит
из братьев меньших. Мы тотчас кричим,
что животина видимо взбесилась.
Коль без того…, без видимых причин,
на нашу целостность и здравье покусилась.
Вернёмся к летописи. Новый наступает.
Хоть, кто так насчитал, вопрос не праздный.
Ведь Год, как Бог, по всей Земле ступает,
и быть не может, в каждом месте разный.
А тут ещё сосед…. Мол, високосный.
Мол, получается, и в нём добра не жди.
Ждут, говорит, нас, по небесным ГОСТам,
Сплошь: бури, пал, вулканы и дожди.
Сосед, он правильный. В науках понимает.
Стремится «всё» из «ничего» добыть.
Он прожил жизнь, нигде не поднимая,
что тяжелее ручки может быть.
Но в рассужденьях преуспел, не мне четою.
И многие без задней мысли верят,
когда подчёркивая жирною чертою,
он мненье несогласных в пух да перья
разносит залихватским красноречьем.
Поди, пойми нас…, отчего так верим,
рассудочности всяческой переча,
в прекрасный слог токующей тетери.
Да ладно, Бог с ним. Ведь не про соседа,
И, коль по совести, не о грядущем вовсе,
сей монолог иль, может быть, беседа,
пытаются усердствовать в вопросе.
Ведь не секрет для каждого из нас,
что всякий раз, где новый год встречаем,
мы, равно «Google», а может и ГЛОНАСС,
в своих мечтаниях особо отмечаем,
лишь то, чему намеренно прибыть.
Хоть во владение, а хоть в распоряженье.
Как тот сосед, мечтаем лишь добыть,
без лишних трат, забот и напряженья.
Но может в том и спрятана причина,
не состоявшихся, не сбывшихся желаний.
Где, упакованные в алчности личину,
мы главное отдали на закланьё?
Есть в обиходе слог: «ни дать, ни взять».
По правде, лишь полнимый восхищеньем.
Он вброшен в суесловье, как и рать
иных словес снующих в обращеньё,
но прежде исковерканных по смыслам.
Хоть ловок всем предложенный расчёт,
но никакой ни жрец, сей ход измыслил.
Сие лукавство числят нам в зачёт.
Возьму в пример не анекдотец сальный,
а самым, что ни есть, правдивый случай.
Чтоб видно стало — сколь парадоксальны,
и сколь мы в собственном же действе невезучи.
За дело новое, в мирских сует продленье,
берёмся яростно, но всякий раз твердим:
чтоб, мол, де, новое свершилось прибавленьем,
и чтоб нежданности не встали впереди,
ума и сил вложить в то дело нужно.
Не поскупиться в платежах да тратах.
Ведь в пустоте лишь ветры воют дружно,
да ворон каркает, вещая об утратах.
Вон, как выходит: чтоб иметь от дела,
то надобно отдать или вложить….
А чтоб пришло из Божьего предела,
довольным станет, со слезой блажить,
свечу зажечь, и на коленках повертеться?
Хитро, однако. И «хитро» ли, к месту?
Ведь Бог, не поп. И Бог смотрит прямо в сердце.
Ему доподлинно о нас, о всех известно.
Чего, чего, но, отдавать мы, не умеем.
Чтобы без корысти, желанно, от души.
Мы нынче и подумать-то не смеем,
что есть ещё, кто Божьей правдой жив.
«Ни дать, ни взять» не сложен в пониманье:
Коли не дарствуешь, то вряд ли и обрящешь,
Но видимо, в обмане — как в тумане,
полегче, чем со смыслом настоящим.

Чего же нам желать в грядущий год,
и апокалипсис не чтить как оправданье?
Ведь даже он придуман для того,
чтоб испросить с себя, лишь малой данью.
Быть может, стоит пожелать себе,
не лишь от здравия, удач, побед ключи.
Не только чтобы, Бог хранил от бед.
Но и с любовью, всех нас научил:
уметь всей мощью человечьей силы
плечо подставить, руку протянуть.
И кто б вослед, чего не голосили б,
не позабыть, и в добром помянуть,
хоть друга, хоть врага, различья нет
есть только недопонятость простая.
Чтобы хотеть, когда вернут вдвойне
добра привет, пусть в сердце не растает
желанность прежняя стремиться отдавать.
Без сожаления. С добром и милосердьем.
И в опыт, что спешим передавать,
пусть сострадание зачислится с усердьем.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 85. Ежедневно 1 )

Помни о близких

814333_10
«Уходишь?» вдруг спросил он. «Ухожу».
«Куда теперь?». «Не знаю, поброжу….
Да мало ль мест, где впредь не довелось
мне быть совсем. Ну, это вот, ты брось.
Не девка ведь, чтоб слёз ручьи потоком
лились из глаз. Досель ведь долгим сроком
я тоже в доме не был. И подчас
года и вёрсты разделяли нас»

«То было раньше, в давние года,
где дней ушедших злые холода
числом своим не бередили душу.
Нет, ты не думай, я совсем не трушу.
Но старость, мой проклятый господин,
твердит в ночи что остаюсь один
теперь навек я, до скончанья дней.
И нет мне силы, чтоб перечить ей».

«Гони ты ведьму в шею. Видно ль, старость.
Не ей решать, что прожил, что осталось.
И кто вообще подсказку нашептал,
что для житья ты стар безмерно стал?»

«Года мои не шепчут, а кричат.
И звонкий смех моих родных внучат
порукой в том. Да сам ты видишь верно,
как сед теперь. И слышу очень скверно.
Что зря кивать да попусту лукавить:
что есть, то есть, и нет лекарств исправить».
Не смог сыскать я в мыслях возраженья
на истины печальной отраженье.
В молчанье за порог ступил поспешно.
Под солнца луч, звон вод весенних вешних,
пустился в путь, да прочь тоску беседы
от сердца гнал. Но столь глубоким следом
и раны страшной ныл её итог,
что позабыть о сказанном не смог.

В дороге дальней скоротечен срок.
Вновь перед взором дом, родной порог.
А на крыльце — безмолвие сторожей…?
Лишь куст калины красной придорожный
качает веткой, будто шлёт привет.
Да чёрный ворон медленно плывёт
скользя по небу, застит свет крылом.
С надежд остатком я ступаю в дом.
Свеча на скатерти, краюха хлеба, водка….
По комнатам нетвёрдою походкой
брожу в молчанье. Взор тревожно скачет.
У сердца боль. Душа, хоть и не плачет,
но стынет от предчувствий злых вестей,
как ждёт иной непрошеных гостей.

Из дома – вон. А дрожь, коварный вестник,
плеча понурость злым знаменьем крестит
под крика ворона пугающий металл,
звучащим страшным: «Поздно! Опоздал!
И суд тебе — лишь твой сердечный суд.
Злой шёпот и досужий пересуд —
цена за избранность решенья в дальнем сроке,
где стоя на родительском пороге,
презрел отцовский сказ про тяжесть лет.
До склона дней держи теперь ответ».

Чем завершу сей сказ печальный.
Про то, как у околиц дальних
стоял один, на крест взирая,
нет нужд талдычить. Там, у края,
лишь мне судилось горечь несть.
Для всех иных — рассказа весть
хочу теперь по дозволенью,
народу, роду, поколенью,
заветность истин передать.
Не поучать, но знанье дать.
Что должно нам, и вам, наверно,
(каким бы не был путь наш верным),
пускаясь в странствий долгих срок,
не позабыть про тот урок,
что мне судьба сплела на век.
Что каждый близкий человек,
родная кровь иль не совсем,
дороже всех путей и тем,
что жизнь предлогом ежечасным,
нам шлёт своим веленьем страстным.
Открытости путей бескрайни.
В них нет концов и нет той грани
где, заступив, возврат не сыщешь.
Но помнить нам совсем нелишне,
что близкие от нас когда-то,
обычным днём но чёрной датой,
уйдут навек в последний путь,
и мы не сможем их вернуть.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 124. Ежедневно 1 )

Помни о близких

814333_10
«Уходишь?» вдруг спросил он. «Ухожу».
«Куда теперь?». «Не знаю, поброжу….
Да мало ль мест, где впредь не довелось
мне быть совсем. Ну, это вот, ты брось.
Не девка ведь, чтоб слёз ручьи потоком
Читать далее

(Визитов на страницу 26. Ежедневно 1 )

Ночь полнолунья

877043_03
Скатилось солнце за гряду неслышно.
Сползли туманы в горные долины.
Речной поток прохладой гулко дышит,
следя, как в доле древа исполины
шепчась о тайном кроною вздыхают,
да шлют приветы ветреным порывам.
Над травами в беспечности порхают
ночные мотыльки. А над обрывом,
застыв крылом, парит большая птица,
высматривая место для ночлега.
Усталый зверь в прилежности мостится
под дикий куст. Ушастый долго бегал,
то в поиске спасений, то поживы….
Таков уж рок для тех, кто без клыков.
В сём бренном мире кто слабее, живы,
лишь от умения бежать быстрей врагов.
Ступает прочь дневная круговерть
под гомон птиц и громкий звук цикады.
Лесов безбрежности, луга, земная твердь,
сквозь мглистые небесные аркады
спешат в предел короткой летней ночи,
на время позабыв о суете.
Мерцанье звёзд спокойствие пророчит.
Болотных жителей, пока ещё квартет,
заводит заунывные рулады.
Укрыт ковром из лилий тихий плёс.
Забытым образом из песенной баллады,
над кроной древ вдруг явственно вознёс
незримый ворожей девичью стать.
Примолк окрест, уставившись на диво.
Лишь старый филин поспешил восстать
на сук повыше, в рвении ретивом.
Присела дева на гранитный камень,
сторожей стывший у речного плёса.
Окрасив горизонт в багровый пламень
зари вечерней жернова-колёса,
перемолов последний луч светила
умчались прочь. Спустилась ночь на мир.
Как молвят старики — нечиста сила:
слепая нежить, бесы, злой вампир
полезли из глубоких подземелий,
вплетая в морок чащи странный звук.
Чудных настоек, приворотных зелий
разнёсся дух. Лишь дальний перестук
колёс телеги на проезжем тракте
напоминал немного о мирском.
Зашлась кукушка в монотонном такте.
Не то рывком, не то шальным броском,
метнулся нетопырь от лап совы.
За просекой матёрый взвыл натужно.
В густой листве захохотала выпь,
и тени свились в хороводе дружном.
В тот самый час, когда луны сияньё
стелило в реку лунную дорогу,
в созвучье дивном, колдовском слиянье,
лесной предел от тихой песни вздрогнул.
То пела дева, распустивши косу.
Перстами белыми лишь чуть воды касаясь.
Скатившись кубарем по ближнему откосу,
чудного образа нисколь не опасаясь,
на голос прибежал и сел «косой».
Вослед ему, со всех концов, украин,
по травам, щедро устланным росой,
на шерсти бликом от луны играя,
сбегаться стал лесной пугливый зверь.
В бору такого раньше не случалось.
Напрасен труд, коль жаждешь ты, поверь,
узреть во всём, лишь чью-то злую шалость.
А дева пела…. Будто бы ручей
хрустальной чистоты журчал по склону.
Вступала во владенье ночь ночей.
Царица ночь. Когда по небосклону
вальяжно катит полный лунный круг,
всё без теней, разбойников-затмений.
В сей дивный час, луна земному друг,
и данник добрых радостных знамений.
Но вот стихают песенные мари.
Со сланца дева поднялась неспешно.
На стороны в поклон приветы дарит,
желая здравствовать продлением успешным:
«От Мары вещей всем поклон земной!
И пусть простится, что не стало места
здесь человеку. Так свелось не мной,
что нынче зов иного благовеста
ему лишь по сердцу. И может быть судьбе,
что выбрал он значения иные,
угодно было. Не пророчу бед.
Лишь беспокойства, зря дела земные,
мне гложат сердце, метя болью душу.
Как жаль что неосознанность в фаворе.
Но я движенье Круга не нарушу.
Хоть Рода сердце всё в слезах да горе.
Я здесь теперь, чтоб возвестить начала
и шествие концов для чёрной тени.
Ладьи долблённые с небесного причала
отплыли в срок, готовя наступленье.
В тех лОдьях ратники — посланцы дня и ночи,
луны и солнца, царства коловрата.
Их взоры и мечи концы пророчат
для лиходеев, что открыли врата,
через которые спустилась тьма на землю,
и бесы душами людскими овладели.
Пускай трепещут, да на страхе внемлют
все те, кто нынче преуспели в деле
творить лишь от желания наживы.
Испросят с них судами дев Валькирий.
Харатьи древние и ныне словом живы.
И Веды вещие вновь проявились в мире.
Внемли же сирое и малое зверьё….
Уж скоро, верьте, станет жить вам легче.
От тягот прежних избавление грядёт.
Восток алеет новью, и в надежде
прихода в землю тех, кто жив душою.
Уже проявлены и множатся они:
и в детках малых, и в седых…. Не скрою,
хоть в благостных стремленьях не одни,
их непростой мне видится дорога.
Ведь те, кто изолгал, переиначил,
кто слепо чтит теперь чужого бога,
их смерти видят для себя в задачах.
Чем славен всякий на земле народ?
Наверно знаю — силой родноверия.
Лишь бесы сеют в души хоровод
из путаного слога да неверия.
Всё, что украдено, восстанет по местам.
И вещий символ вновь прибудет в силе.
Прольётся в сердце, вспыхнет по устам
хвала забытая. И только лишь в бессилье
завоет тот, кто, извратив истоки,
горел в мечтаниях лишь о себе хорошем.
Но жив прибудет тот, кто в правде стойкий.
Кого не занесло от лжи порошей.
Сварог и Велес встанут по бокам
от Рода славного — богатырей заставой.
Сестрица Макошь, к бесам лишь строга,
от снов восставших увенчает славой.
Я — царственная дева лунной ночи,
зла не держа на тех, кто суть не ведал.
Кто весть в незнанье обо мне порочил.
Родам людским путь укажу к победам,
где хворь и смерть отступят безвозвратно.
Где воссияет мир в добре великом.
Там знанье вещее народов коловрата
послужит всякому, кто с Родом схожи ликом.
И ты, лесное братство, жди удачи.
Безумство, дикости охот сойдут на «нет».
Уж вскорости случится, что заплачет
людское сердце от творимых бед.
Природа, это просто ведь… при Роде.
А значит, бог богов и вам защитой.
Кто славен духом, тот совсем не годен
в кровавой пляске бойнями расшитой,
без сна усердствовать. Он добр и бережлив.
Ведь знает истинно, нельзя — одним желаньем.
И тем, кто лишь азартом душу жгли,
они не сыщут в сердца пожеланья».

Ночь полнолунья замедляет ход.
Но всё ж неудержим и час рассветный.
Ещё не начат солнечный восход,
и горизонта край совсем не светлый,
но свежесть утренних прохлад уже слышна,
в порыве ветреном, и в птичьей звонкой трели.
Ступает в прошлое ночная тишина,
скользя невидимо по кроне древней ели.
Предвестница от женского начала,
властительница лона зарожденья,
взирая в даль, задумчиво молчала.
Быть может, внемля мигу восхожденья?
Нет. Белой дланью будто бы крылом
взмахнула, и… исчезла в мгле бесследно.
Старинный дуб, припомнив о былом,
о времени далёком добром светлом,
вздохнул глубокО, шелестя листвою.
Стал разбредаться прочь и дикий зверь.
Безжалостно нарушив ход устоев,
клыкастый волк, медведь (глазам не верь),
по сторонам нисколько не глядели.
Хоть рядом шествовал и заяц, и олень…?
Вздыхая чуть заметно, еле-еле,
высматривая в далях новый день,
землица-матушка от ночи пробуждалась,
от ароматов волшебством пленяя.
Неповторимой новью жизнь рождалась,
покойность тьмы на белый свет сменяя.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 85. Ежедневно 1 )

Ночь полнолунья

877043_03
Скатилось солнце за гряду неслышно.
Сползли туманы в горные долины.
Речной поток прохладой гулко дышит,
следя, как в доле древа исполины
Читать далее

(Визитов на страницу 24. Ежедневно 1 )

Исповедь изгоя

618922_06
Суетный мир, глупцу лишь зрим отрадой.
А торный путь — для нищего наградой.
Там, воздаянием убогости стремлений,
потребе плотской умиротвореньем,
деянья непристойности людской
соблазнов счет ведут наперебой.

Для мыслящих, желанней доли нет:
путей нехоженых чарующий рассвет.
Загадочность, безвестие миров,
Познание Божественных даров.
Удел открытий, вещих осознаний.
Сокрытых данностей великих чудных знаний.
Не умыслом сокрытых, но, до срока,
где цепь людского черного порока,
умы сковавшая беспутности несчастьем,
утратив крепь свою, рассыплется на части.

Тот путь искал я множество времен.
Хоть и не ведал, где проляжет он,
но всё же, шел в надеждах окрыленный,
сквозь мир людей, ленивый, темный, сонный,
на свет луча. Хоть и не зря его.
Забыв про дом. Отрекшись от всего,
что побуждало в прозябанье сонном,
излишества скопленье миллионном,
не бедствуя нехваткой пропитанья,
на пограничье дикого незнанья,
жить, равно твари той уподобляясь,
которой цель – плодами насыщаясь,
утробы прихоти резонить ежечасно.
Да времени не тратить понапрасну
на осмысленье всякого начала,
страшась, что срока жизни слишком мало,
чтоб всяким смыслом забивать умы.
Что проще в сытости, хоть среди жуткой тьмы,
влачить животный смысл существованья.
A знанье…? Бог с ним, с этим странным знаньем,
влекущем в постоянстве раздраженном
к ответностям, в умах не отраженным,
ни опытом, ни осмысленьем круга
природы мира. Ни врага, ни друга,
где не сыскать в ответе на вопрос:
с какой же целью ты рожден и взрос,
средь буйства и красот Природы Божьей?
Где, путь лежит в проклятом бездорожье
лишь для тебя? Да в зримости ль пространства
очерчен круг средь скудости убранства,
что кем-то царственным намечен для тебя?
И вот, однажды, на закате дня,
на перекрестке мысли и надежды,
не с новью в сердце, но уже не прежний,
его я встретил. Хоть не жаждал встреч,
стремясь покойность сердца поберечь.

Седой старик с лицом простолюдина,
которому, казалось, все едино,
кого встречать, в движении по кругу:
хоть пешего, хоть с лопнувшей подпругой
коня, без седока да, без узды.
У края травами заросшей борозды,
в меня нацелил строгий хмурый глаз,
закрыв молчаньем в отступленье лаз.

Недолгим молчаливый разговор
тянулся у подножья диких гор.
Старик, на посох опершись, вдыхал
прохлад незримых налетевший вал,
и думу думал, зря в мое лицо.
А светоч дня, начала и концов,
святое Солнце, шар катило в даль,
где горизонта вечная печаль
его в земное чрево принимала,
от взора мраком ночи застилала,
хранить спешила для начал иных.
И ветреный порыв средь гор затих,
страшась нарушить таинство ухода.
Да замирала матушка-природа
иного беспокойства не чиня
отходу в прошлое забот земного дня.

Но тут старик, слегка тряхнув главой,
высоким голосом изрек: «Воззри, изгой!
Трисветлый лик свой опускает в мрак.
Хоть мрак, его извечный страшный враг,
он всё ж идет в слепую нежеланность,
чтоб дать нам осознать святую данность
от света белого ниспосланного миру.
От триединства, где Гармоний лиру
перстами вечности тревожит сущий Бог.
Чтобы и ты, изгой, однажды смог
триумвирату света, жизни и земли,
в любой, досель тебе неведомой дали,
воздать хвалы и поклоненья меру.
Да осознать душой Святую Веру
в величье данностей ниспосланных с небес.
Чтоб праздности безликий черный бес
не возлежал на лоне спящих душ.
Что Человек – Сын Божий. Мудрый муж.
Но не бездумное и жалкое творенье,
пригодное для глупых удивлений
от таинств тех, что знал, да позабыл.
Чтоб в пристрастях шальных умерил пыл.
Из плена забытья, чтоб возвратил
безмерный кладезь данных Богом сил…»

Умолк на время патриарх-глашатай.
А с неба черного, вдруг, взор слепящей ватой,
посыпал снег, искря в подлунном свете.
Но, то не снег, которому все дети,
так рады в ожиданье выпал вдруг.
На черных форм притихший странно круг
ложился и не таял без конца,
холодный вестник – знаменем гонца
из звездных бесконечностей глубин.
Как будто сказочный былинный исполин
пришел в сей мир велением иным.
Промозглый злой туман, а может дым,
окутал в миг пространства тишину.
Смахнув с плеча снежинок пелену,
незваный вещий произнес: « Я, Гой!
Коль ищешь Путь, теперь ступай за мной».

И я – младенцем несмышленым.,
чредой картин завороженный,
ступил нетвердою ногой
в предел, где седовласый Гой,
движеньем властным, равным знаку
каким всезнающий оракул
знаменье шлет — врата разверз.
И вдаль простертый белый перст
его худой костистой длани,
души тревогой уж не раня,
путь намечал в непостижимость,
туманной проседи незримость.
Не в дар отведенному сроку,
согласно повинуясь року,
я мерил шагом тот предел.
Туман, меж тем, вокруг редел,
рисуя ясность очертаний
кругом застывших изваяний
природы-матушки трудов.
И я уж верно был готов
к любому виду проявлений
безвестных миру сотворений.
Не зря на гневность или милость,
в которых Гоем тем творилась
желанность к участи моей.
И страх за завершенность дней
не будоражил ощущений.
Да роковых предназначений
не сторонился уж нисколе,
доверясь испытанью долей.
Потуги увеличил кратность
в открытьях смысла слов: превратность,
предначертание, удел.
А может…, просто я хотел
свести на нет, ту безысходность,
итогов жалких производность
за прожитость доселе срока?
Добыть, ну хоть немного прока
в ушедших днях. И у порога
забвенья тайного острога,
найти хоть кроху оправданий,
за прожитость без Божьих знаний.

Путь возлежал в пещер прорехах.
Где тяжесть шага — звонким эхом,
то, рысью скорой припуская,
то прочь, от свода отлетая,
катилась вспять неугомонно,
да зычной нотой монотонной
звучала в черном подземелье,
под тяжестью гранитной сени,
что колокольца под дугой
летящей тройки удалой.

«Куда ведешь…?» — очнулся вдруг,
мой скорбью полнящийся дух.
Усталость твердость ног косила…
Казалось, нет уж больше силы
ступить единожды вперед.
Но на вопрос мой, только свод
унылым эхом отозвался.
Почудилось, что Гой остался
за прежним где-то поворотом,
где сталактиты в пасти грота,
клыков подобием ужасным
пугают тех, кто понапрасну
в пещерах ищет как награду
затерянность чужого клада.
Роптать не новость в мире ныне.
А коли кровь по жилам стынет,
да гад ползучий мысли точит,
забвенье скорое пророча,
там, мест для долгих рассуждений,
да осмысленья наваждений
уж нет совсем. И срок сорваться
на страшный крик, чтоб не остаться
безмолвной тенью, отраженьем
дней прожитых в земном движенье,
пусть и не праведно, но, все же.
А призраком… помилуй, Боже!
Остатком сил вдыхаю полно
солености подземной волны,
готов сойти на крик, на вой…
Но, тут старик: «Молчи, изгой!».
Призыва громовым раскатом,
под эха гулкого набаты,
из темноты ответность шлет.
И искривленный криком рот
мой, замирает в одночасье.
Ланиты кривят мину счастья.
Лишь от сознанья, от надежды,
что не один я, как и прежде,
ступаю в череде проходов
уж не желанного похода.

«Грош, стоит крик твой в сим чертоге.
Здесь, должно мыслить лишь о Боге.
Твой глас, летящий средь людей,
в той жизни, что до этих дней
текла средь сонмища разврата,
иль был услышан? Ведь расплатой
за прожитость в глумленьях прошлых
теперь ты бродишь, всеми брошен,
забыт. И в замяти забвенья
не сыщешь доли откровенья
у тех, с кем был, кто позабыл,
а значит, вовсе не любил.
Блажишь от страха, от неверья,
не ведая — во что же двери
тебе открыл я. Вот вопрос…?
Да жаждешь учинить бы спрос
с меня ты. Но, все тот же, страх,
трубит призывно на хорах,
да повергает в безысходность.
Сродни коню, чью беспородность
угрюмый конюх замечает,
да иноходца обращает,
из скакуна с горячей кровью,
в того, кто возит гниль коровью.
Ропщи, изгой, не пред вратами.
Но, перед прошлыми годами,
что канули в поток времен.
Где хода, не сыскал лишь Он,
в души твоей заблудший мир.
В тот срок коварный злой сатир
ее прибрал в свои владенья,
где ложью, где, и повеленьем,
предначертав беспутность дней
дороги жизненной твоей.
И вот теперь разверзлись врата.
Зря не дрожи. Там не расплаты
иль наказание для тех,
в ком жизнь, не жизнь, а смертный грех.
Ты не поймешь меня, изгой,
но все ж скажу…. Запомни, Гой,
идя земным путем умело,
лишь в даль небес взирает смело,
и никогда через плечё
не бросит взор, проверить счет
уж пройденных давно времен.
Все потому, что знает он.
Там, всё как должно. И возврат,
не принесет ему наград.
А памятность ушедших дней
прибудет ближе и родней
лишь в краткости упоминанья.
Когда потреба в прошлых знаньях
возникнет вдруг в его движенье,
он вспомнит мигом, и в продленье
дорог нехоженых доселе,
то знанье испытает в деле».

И вновь в безмолвии пустынном
мой шаг, звучаньем заунывным,
перекликался лишь с собой.
Но знал я: седовласый Гой
ступает поступью беззвучной
вперед меня. И благозвучьем
то осознанье в мысль мою
вливало жаркую струю.

«Теперь пришли!», нежданность слова
из мрака возрождает снова
присутствие седого старца.
По стенам, во вкрапленьях кварца,
вдруг возникает отблеск дивный
чарующего перелива.
Сродни тому, что в бездне звездной,
средь ночи долгой и морозной,
в снегах, на дальнем расстоянье,
прозвали северным сияньем.
Тот отблеск светочем слепящим,
как солнца луч животворящий,
коснулся взора моего,
и не оставил ничего
от тяжести прискорбных дум
терзавших помутненный ум,
да предвещавших злой удел
ступившим в таинств сих предел.

«Взор не мечи бездумно кругом», —
вновь, слогом царственным упругим,
мой спутник рушит тишину:
«Запомни истину одну.
В чертоге сем не терпят спеха.
Нет места здесь слезам и смеху.
Здесь должно чтить покойность дел,
и понимать, что сей предел,
не торжище, иль пиршеств бремя.
Здесь свой уклад и даже время
течёт, а не бежит стремглав,
зарницы скорость обогнав».

Как тяжко слову иноверца
внимать, когда под самым сердцем,
как будто раненная птица,
кровь в жилах начинает биться,
от пониманья и предчувствий
неведомых иных присутствий,
кого-то, кто своею страстью,
быть может, и над миром властен.
Но нынче – здесь он. В этом зале.
И я…, в избытке иль в запале,
валюсь в колени в тот же час.
Но старца громогласный сказ,
над головой моей, надрывом,
наполнен возмущенья взрывом:
«Восстань, изгой, не медля срока,
из плена рабского порока.
Рабу не будет места скоро
в земле владыки Святогора!»

Наказы старца помня строго,
у освещённого порога,
недвижной формой истукана
застыл я, в хаос мыслей канув,
в стремленье жалком и смешном
сыскать понятия о том
куда попал я? Кто такой,
тот самый, седовласый Гой?
И что, средь мрачного гранита
от глаза тайною сокрыто?
Да почему, как молвил он,
иной здесь, даже ход времён?
Но разве в силе знанья слабость,
ответа истинного сладость
в желанье скором испытать,
когда рассудок – злейший тать,
и друг-товарищ по несчастью,
что одержим одной лишь страстью:
бежать стремглав, да рысью лисьей,
прочь, от мирского закулисья.
Нет пониманья, нет ответов
в разгадках сложных сих секретов
средь скопищ праздных дум моих.
И голос внутренний затих,
который ранее, как ветер,
ещё, при том, наземном свете,
подспорьем в сердце налетал,
от бедствий путь мой упреждал.
И всё ж решаюсь. Взор украдкой,
незримой маленькой лошадкой
по кругу скачет. Ищет споро,
средь мрачных каменных просторов,
тот бугорок, иль тот зацеп,
что может быть прольёт свой свет
на осознанье вещих истин.
И среди сполохов искристых,
сошлёт святую благодатность
на осознанье, что — превратность,
не злом лишь полнит закрома.
Не мыслит, лишь свести с ума
иль ввергнуть в страха исступленность.
Что в ней жива и та законность,
где должно ей служить наградой,
ступившим за предел ограды,
где Явью станет мир чудесный.
Где спящий разум, вдруг воскреснет
Великих Знаний пробужденьем
что мир людей — лишь наважденье.
Но, не Божественная данность.
Что Вера – истина, не странность,
юродства страшного итог.
Что наш отец, наш добрый Бог,
иной удел своим твореньям
предначертал в великих бденьях,
творя земных пространств предел.
И что сегодняшний удел,
влачит в слезах его Творенье,
лишь оттого, что повторенья
избрало путь в житейской суе.
Да круга замкнутость рисует
на собственном продленье лет.
Что в том вины от Бога нет.
А в исправленьях, Он, не в праве,
участье собственное править.
В решеньях — выбор, как заветом,
сынам оставив солнца светом.

Вдруг света в зале стало боле.
Да воздух уж не полнит солью.
А в стылость мрачных подземелий,
далёкой в приближенье трелью,
движенье поступи вплывает.
В проёме чёрном возникает
могучей статью – богатырь.
Вопросом мысль. Земная ширь
уж в силе, разом не прогнувшись
сей лик нести? Слегка пригнувшись,
он тяжестью вперёд ступил,
и глас пространство окропил
лучами жизненного духа.
Орфеем, долетев до уха.
Звенящей нотою непростой,
на сердце поселил покой.

«Кто в заповедный сей предел,
изгоя привести посмел,
нарушив таинство путей
ведущих в глубь земли моей?
Ответствовать сейчас, не медля,
велю тебе, Авега-гой.
Ведь знаешь, что придет другой,
и третий в след сему безумцу.
Что он, в запале, однодумцу
поведает без промедленья
сермягу-правду приключенья»

«Он ищет Путь, но, не богатства.
И хоть я чту законы братства…», —
в ответе срок мой спутник чтит,
и скорым слогом говорит: —
«и знанья чту твои, Владыка.
Но всё ж, и у святого лика
Ярила красного, отвечу,
что сей изгой, надеждой вечной
в стремленье к знанью ищет путь.
И ты, прошу, уверен будь:
он сам себе печать молчанья,
познав хоть малость наших знаний,
определит до дней конца.
Но знай, что знаменем гонца
отсель пойдёт он в мир людской.
С беспутства мраком примет бой.
И в знаний сих преумножение,
терпеть не будет поражений».

Молчал, владыкой наречённый.
Молчал и я. А в полусонный,
полуслепой предел струился,
волной прохладной в даль катился,
незримый глазу ветерок.
А срок, бесстрастный мой пророк,
считал мгновенья неустанно,
под сердца грохот барабанный.
Сведя труды, лишь, к вычитанью.
Безмерной облагая данью,
остаток дней моих земных.
Но вот, в чреде пустот иных,
устами вещего Владыки,
с красивым безмятежным ликом,
веленьем — приговор свершился.
И путь мой бездной, завершился.

Тебя, читающий сей сказ,
быть может и в последний раз,
неволить боле я не стану,
писаньем долгим и пространным.
Скажу одно. Мой путь отныне
известен мне. И, уж не стынет
от осознаний в жилах кровь.
Открылся он. Открылась Новь
досель неведомая мне.
Лежавшая на самом дне
до срока дремлющей души.
Теперь, мне незачем спешить,
страшась потерь и опозданий.
А кладезь давних мудрых знаний
хранящийся извечно в ней,
забытый в суматохе дней,
ответы шлёт в степенстве строгом.
И знаю: у черты порога,
из мира в мир переходя,
но, не сейчас, а погодя,
я в лживости краснеть не стану,
от покаяний неустанных
и просьб прощений за незнанье,
таких простых, но, Божьих Знаний.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 92. Ежедневно 1 )

Баллада о временах

28_01_2009_0189968001233142195_lisa_bernardini
Так уж вышло. Однажды, он просто устал.
Нет, причин объяснять никому он не стал.
Просто, тихо поднялся и… вышел в окно.
Напоследок задумавшись лишь об одном.
Он подумал о матери, вспомнив тот год,
когда вынув из шкафчика старый фагот,
на котором когда-то любимый им дедушка,
менуэты наигрывал худеньким девушкам
во дворе под раскидистым стареньким дубом.
Где старушки на лавочках морщили губы,
и бранились беззлобно на «маэстро» старания,
поминая в пол голоса, про болезнь и страдания.
Мать стояла у шкафчика и тихонечко плакала.
А на ветке за форточкой растревожено каркала
небольшая ворона с ярко белой отметиной.
Этих бестий непрошеных и тогда не приветили.
В тишине между всхлипами, мать сказала тогда:
вот и прожиты годы…. Как в туман поезда,
унеслись, пролетели, чуть качнувшись на стыке.
Всё, под громы набатов о свершеньях великих.
Всё, под радости общие, про удачу для всех….
Только, знаешь, мой мальчик, горьким выдался смех.
Может…, может и лучше, стало где-то кому-то:
от труда полурабского, от подавленной смуты
несогласных с правителем. От ГУЛАГа, расстрела.
От обжорства и подлости. От хлопка самострела.
Я же, помню лишь карточки. И краюху от хлеба.
А отец твой подавно…, лишь с решётками небо.
Помню ситчик для платьица, за успехи в открытии.
И угрозы начальников, за попытку сокрытия.
Вот и всё моё личное. Можешь дальше не спрашивать.
Нас учили в полголоса…. За чужими донашивать.
Не высказывать мнения. Не трудиться в решении.
Лишь с уходом из здания проверять помещения.
Я не знаю как сложится, (продолжала с запинкою),
по каким же дороженькам или, может тропинкою,
ты войдёшь в неизбежности в мир подшитый обманами,
где и судьбы и должности схожи, разве, с карманами.
Ты пойми меня сыночка. Люди всякие, разные.
Все их страсти и слабости, как болезни заразные.
А о Боге и вовсе уж, вспоминают лишь в крайности.
Когда нет избавления от придуманных странностей.
И не вздумай, мой миленький, задавать им вопросы.
Я то знаю, поверь мне, чем отплатят за спросы.
Насмотрелась, наплакалась на тюремных свиданиях.
Да и правда в ответах — редкость, даже в приданиях.
Через несколько месяцев тихой мамы не стало.
По оградке кладбищенской серый пух распрастало
покрывало туманности, с рваным краем над шпилями.
И сновали копатели, от кладбищ камарильями.

Он не стал, ни противником и ни яростным спорщиком.
Но и сыплющим лживостью незаметным притворщиком
становиться не мыслил. Хоть случались советчики,
кто без тени стыдливости, говорил: мол, в ответчики
чаще больше без всякого тех зачислят в старании,
кто хоть как-то обмолвится о неправом страдании.
А уж тех, кто на людях сокрушённо посетует,
подкрепив свою правду хоть письмом, хоть кассетою,
может, так уж случиться, и найдут лишь к весне.
Когда с просеки в рощице сходит тающий снег.
Он не верил рассказчикам, возражать им пытался:
мол, разгул от всевластия где-то в прошлом остался,
и писал всё взаправдашне, с именами и датами.
С заключеньями верными, лишь от факта богатыми.
А потом были биты. Кровь и шёпот напутствия.
Разговоры с «погонами» в досудебных присутствиях.
Уговоры начальников. Злобный клёкот завистников.
Но никто, ни полслова, хоть о чём-нибудь истинном.
Если смог бы, то верно, к дну запоя свалился.
Не случилось. Лишь шёпотом неумело молился,
и старался над строчками, уточнив предисловия.
Соблюдая лишь истину непременным условием.
Но печатать не стали. Без труда объяснения.
А какой-то из новеньких, обронил без стеснения,
развелись мол, глашатаи, правдолюбцы, заступники.
Пишут всё, что, не попадя. Наглецы и распутники.
«В стол» стараться не новостью. Только смысла не много.
И в дороге нет смысла, если строить дорогу
под надзором правителя, кому, в общем, без разницы:
жизнь становится лучше или, только лишь дразнится.

Отходную не правили. Местный поп отказался.
Ведь не просто покойником тот мертвец оказался.
Борзописцем, охальником, кто о жизни святоши
вестью горькой, но истинной, паству всю огорошил:
ни Садом, ни Гоморра всей своею греховностью,
и в ряду не стояли с бесовской его склонностью.
Схоронили за стенкою. Под несносность молчания.
А какой-то из знающих, злым порывом отчаянья,
сплюнул прямо на ленточку в чёрно-белых мотивах:
«От скорбящих товарищей и всего коллектива».
Кто-то вымолвил, слабый мол, не осилил, не справился.
Самой лёгкой тропинкою в «закулисье» отправился.
Нет, чтоб к людям, на площади, под призывы и лозунги.
Или хоть на портреты вон, понадписывал прозою.

Мне вдруг вспомнилось книжное. О Голгофе, распятии.
Как старалась опричнина в изуверском занятии.
Как визжали в неистовстве и священник, и чернь.
Как сверлил подсознание безысходности червь.
И блеснуло догадкою…. Может так и положено?!
Может лишь на таких вот искупленье возложено?
За грехи наши тяжкие, за пути беспросветные,
жертва чтится достойною, если только лишь, светлая?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 88. Ежедневно 1 )

Баллада о временах

28_01_2009_0189968001233142195_lisa_bernardini
Так уж вышло, однажды, он просто устал.
Нет, причин объяснять никому он не стал.
Просто тихо поднялся и… вышел в окно,
Читать далее

(Визитов на страницу 68. Ежедневно 1 )

Душа лесов

613732_07
Присяду вот под этим кедром.
Уж полдень. Время для привала.
Вокруг тайга — лесные недра.
Шуршит малинник гривой алой.
Ручей резвится в мягком звуке.
За дальним кряжем зреют тучи.
А птах лесной, печаль разлуки
шлет в буреломы горной кручи.
Высоко в небе мерным взмахом
парит орел, сторожа края.
Досель невиданным размахом
небесная лазурь играет
искрящим лучиком от солнца:
то, бросит в круговерть стремнины,
средь вод реки, то, будто бронза,
блистает вроссыпь сквозь седины
по щекам скал. Хвала природе!
Чаруя дух, сердца пленяя
всем тем, кто дальним краем бродит,
она листвой своей роняет,
а может, стелет в добром знаке
ковры невиданных узоров.
Дубы, что старые казаки
незримой поступью дозоров
владенья стерегут привычно.
В сей край, видать, не всякий вхож.
Пичуга вновь…, горька да зычна
в страданье страстном, мол, не трожь.
Не задевай струны заветной.
В моей печали друга нет.
Сама сыщу призыв ответный,
чтоб в песнь мою пролился свет.
Да где уж мне с пичугой спорить.
В дороге подустал с излишком.
Затерян я в лесном просторе
с одной лишь маленькой мыслишкой:
припасть к ручью, насытить влагой
ходьбой натруженные члены,
да среди древ, под сенью благой,
возлечь на время в неге ленной.
Как благостна чащоб недвижность
в привычном к полдню расслабленье.
Зенит, хранящий неподвижность,
треножит действа в послабленье.
Поляна, колыбелью дивной….
Здесь ветры дарят дуновенья,
что равны страстью перелива,
лишь девы рук прикосновеньям.
А, вот и еж. Ты что ж, дружище,
так среди трав неповоротен…?
Все бродишь, да в усердье ищешь
посыл природных плодородий?
Занятье знатно…. Мать природа
для всех и вся гостинца дарит.
Здесь есть для всякого народа.
Вон…, даже среди черной гари
от прошлогодних злых пожаров,
возрос над слоем наносным,
влекущий взор зеленым жаром
росток молоденькой сосны.
Как, право, в измышленье верно:
хранить достоинство да щедрость.
Тот, кто придумал, уж наверно
узрел, что нищенство да бедность
в добре служить совсем не склонны:
что нет в них радости да смеха,
что там, лишь в звуке монотонны
печальны слезы чтут утехой.
Не место грусти. День ярится.
Обносит мир теплом да светом.
И лишь желаньем замириться,
да слать на стороны приветом,
душа наполнена до края.
Волшебной ноткою прекрасной
музЫка тихая играет.
Звуча меж древ тепло и страстно.
Уснул. Совсем не понял как…
Вот, только к камню привалился,
ослабил пояс на боках,
и будто напрочь провалился
в тишайший омут благострастья.
Где нет ни звуков, ни картин.
Где верной стражей от напасти
лишь странный служит господин,
который и не виден глазу.
Но знаю точно, там он, там….
Следит, чтоб кто лихой не лазал
по добрым думам да мечтам.

Прослыло резким пробужденье.
Причина — явью перед взором.
От сонной мысли порожденьем,
в иной бы срок, в решенье скором
я счел бы — то, как нынче вышло.
Но, не теперь. Не дальше края,
в поляны разнотравье пышном,
улыбкой на устах играя…
Не то, царевна? Верь, не верь.
Но, по нарядам – королевна.
А подле, всякий разный зверь.
Вон, замер косолапый слева.
А справа вертится волчком
плутовка рыжая лисица.
Знакомый еж — бочком, бочком,
поближе к девице мостится.
Мне, в жизни поглядеть случалось.
Чтоб на мякине провести,
уж редким делом получалось
для тех, кто волен был снести
все дело к шуткам да потехам.
Но тут, совсем иной расклад.
А помысел зудит прорехой,
про то, напуган я, иль рад?
Покамест мыслил, да глазами
по кругу хоровод вертел.
Ну, в общем, был при деле занят.
Большущий филин прилетел.
Да умостившись на суку,
к царевне, вроде как моргает.
Как будто в тайном, старый плут,
ей что-то сделать предлагает.
Но, дева, вовсе и не глядя,
вдруг повела рукой по кругу.
И в тот же срок, от дальней пади,
наполнив пением округу,
слетаться стали в одночасье
размером с мала, до велика,
ватаги птиц. Я, в первом часе
узрел в пришествии великом
чудных знамений проявленье.
И в твердости сошелся в мысли,
что в прошлых днях, сего явленья
хоронит время суть да смыслы.
Ах, как прекрасна в звуке нота
от тех хоров многоголосья!
Союз валторны до фагота
у сих певцов прощенья просит.
Не зря, воистину, в народе
лишь соловьиным назван братом,
всяк тот, кто в песне благороден,
да славен голосом богатым.

Стремится длань девицы к небу.
И птичий хор, примолк в мгновенье.
Как шлем поклон земле да хлебу,
так красна дева в мановенье,
на благодарность не скупится,
на стороны лесного края
спешит глубоко поклонится,
как будто светом посылая.
Вот тут, и мой черед приходит.
Как будто над травой проплывши,
девица-свет ко мне подходит.
Уж видится, как щеки пышут
румяной свежестью от здравья.
А как иначе? Дух лесной
лишь благость шлет от разнотравья.
И вид красот — не наносной,
не подрисован, иль подправлен,
как нынче меж людей ведется.
Когда лишь вид к добру исправлен,
а что не зримо, остается
пожухлым да кривым средь хворей.
И не испросишь ведь: зачем,
мы с тем, что — данность, в вечном споре.
И равно, в бурю утлый челн,
средь разгулявшей глупой страсти
так часто мечемся в исканьях,
совсем не тех, что, от напастей.
Но, большей частью, шлют страданья.

Девица молвит. Голос дивный.
Что ручеек бежит по склону,
струной пленяющей, игривой….
И мысли от блаженства стонут:
«Ты, в помысле своем напутал,
но, лишь немногим, еле зримо….
То, верно, сладкий сон укутал
уж в слишком мягкие перины
твой разум? Я исправлю дело:
Душа лесов. Таким наречьем
зовут меня во всех пределах,
с тех давних пор, как трактом млечным
на землю снизошли в единстве
и жизнь, и вера, и любовь.
В их доброте и материнстве
взросла я, напитавши кровь
одним желаньем – твердь земную
украсить в радуги и звуки
что, всех кто мыслит — не минуют,
воздав от благих дум поруки
для долгих лет да процветанья.
Как видишь, друг мой, не напрасным
теперь видны мои старанья,
хоть в этом уголке прекрасном»
Что мне ответить? Будто хмелем
напитан сладострастьем слова.
Ответом тщусь. А в лапах елей,
чуть слышно возникает снова
волшебный хоровод мелодий.
Как будто, сам Творец незримо
перстом по струнам лиры водит,
рождая звук неповторимый.
Излишне слово. В пояс деве,
от сердца шлю поклон обратно.
А за спиною, в кедре-древе
протяжно, гулко, многократно,
подобно звону с колоколен,
плывет щемящий перезвон.
И я уж понимать, не волен,
где в действе явь, а где же сон.

Так было. Хоть иной, конечно,
всё глупым вымыслом представит.
Но, я прощу. Судить о вечном
лишь в злой потехе, не заставит
меня никто под этим небом,
до той поры, покамест светит
из синих далей солнца свет.
Покамест добрым звуком метит
мне сердце песнь скворца, То нет,
да и не может быть, наверно,
порядков, где чудесность действа
лишь только б в сказке проявлялась.
Коль веришь исто, без затейства.
Коль веришь…. Ведь, какая малость?

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 90. Ежедневно 4 )

Зарок

941004_84
Однажды, враг сказал, что может быть,
сумеет о вражде со мной забыть.
Что спрячет в ножны меч на долгий срок.
Но должен, верно, клятвенный зарок
прилюдно я исполнить поутру.
В рассветный час под деревом в бору.
В том самом, что за кряжем диких гор
ведущих молчаливый разговор
вершинами седыми с небесами.
Где белыми тугими парусами
ветра вздымают пелену туманов.
Где царствует безмолвье злых обманов
в спокойствии стараясь убеждать….
Там, тот зарок я был обязан дать
при всём его народе. И тогда:
с небес прольётся талая вода,
знамением земного перемирья.
Утихнут войны, и посланцем мира
вдруг снизойдёт на землю солнца луч.
Блистая синевою из-за туч,
проступит вмиг небесная лазурь.
А сонмище ужасных гроз и бурь
отринет в прошлое. Но памятностью горькой
прибудет вечно: коль однажды, только,
зарок нарушит кто-то из людей.
Какой-нибудь бездумный лиходей
захочет вновь, на бранном иль не бранном
широком поле, меч свой испытать,
восставшая земная благодать
низвергнется в былое в тот же час,
и среди вечной тьмы оставит нас.
В возврат забудет прежние пути.
Не станет тех, кто в силе их найти.

Уставший от побоищ межусобных,
от ран кровавых, лиц чужих и злобных,
ему я слово дал — сдержать зарок,
и быть средь сосен в отведённый срок.
В далёкий путь я оседлал коня.
Никто не вышел проводить меня,
упрёку в трусости весомою причиной
избрав, быть может, что не для мужчины
пристало разговор с врагом вести.
Но в битве смертной за обиду мстить,
и рушить край, в котором враг живёт.
Проклятье слать на край тот и народ,
в виновности тому, избрав ответом
желание врага — под солнца светом
иным укладом и иной судьбой
жить в радости согласия с собой.

Я не судил народ свой и удел.
Я жаждал мира, тишины хотел.
И в путь спешил, обиды не тая.
Лишь на мгновенье милые края
окинул взором, и слезу смахнув,
от битв кровавых миг не отдохнув,
пустился в дальний путь, о слове помня.
Не тратя мысль — на ровня иль не ровня
мне враг тот был. Душа звала в поход.
И пусть корит да сетует народ
на мой поступок. Бог меня суди….
Про дальний путь, лежащий впереди,
я думу думал. Об ином не срок
мне было думать. Только лишь зарок
тревожил мысль мою, сомненья отогнав.
Без устали и зла коня я гнал
к горам заветным, соснам вековым.
Ветрами вздыбленная серая ковыль
волной крутой, сквозь марево да пыль,
на круп коня ложилась ежечасно.
От веры чистой, истиной да страстной
я преисполнен был, и знал навек:
что только сам способен человек
сомненье бед и горя одолеть,
что неудачи злой тугая плеть
гуляет лишь по сгорбленным в поклоне
несчастным спинам. Что надежда тонет
в болоте безразличия и страха.
Что лишь безволье — верный путь на плаху,
где суд вершит тупая безысходность.
Моей судьбы нелёгкая походность,
от мысли той, не бременем безмерным
у сердца стыла, но решеньем верным.
Подобно светочу, искрящему во мраке,
к борьбе звала, но только лишь не к драке.

Что видел я, путём не прямоезжим
коня пустив. Болота, топь, валежник,
преградами вставали на пути.
Но конь покорно продолжал идти
ведомый всадника умелою рукой.
Который твёрдо верил, что покой,
как в песне той, теперь уж только сниться
обязан будет в малости привалов.
И пусть еды и сна недоставало
порой в пути том, экая задача….
Никто не зрел слезы, не слышал плача
из уст моих. Я знал за что страданье.
И ни каким-то страшным наказаньем
я мерил испытание моё.
Я знал, что недалёк и тот черёд,
когда предстану перед иноверцем.
Как с лёгкою душой и чистым сердцем
провозглашу за здравие обряд.
И пусть тогда стоящий кругом ряд
чужих, но не опасных больше лиц,
падёт от радости и изумлений ниц,
но хвалит не меня, а больше Бога.
Ведь это Он, послал меня в дорогу.
Но, то не враг, как мыслит вслух иной,
свершил договорённости со мной.

Усталым путником стою среди врагов.
Молчанье…. Ни движений, ни шагов.
Как будто нет по кругу полчищ вражьих.
И главный враг мне радости не кажет,
за исполненье сказанного слова.
Вдавив сапог в стремянную основу,
безмолвье правлю в ожиданье долгом.
А бор укрылся в ночи тёмной полог.
Звезда, мерцая в вышине туманной,
надеждой дальней, непонятной, странной,
мне знаки призрачным подмигивает глазом.
Но вот, как по сигналу, громко, разом
ревёт безудержно молчавшая доселе
толпа врагов. А сосны, кедры, ели,
как будто стая потревоженных ворон,
колышут крыльями густых зелёных крон,
и рвётся нить, связующая врем.
Но я, ногой отбрасывая стремя
на землю из седла…, поправ испуг.
Рождённому средь войн, с чего бы вдруг,
пристало рёва дикого страшиться.
Я помню, здесь должно свершиться
святое таинство конца междоусобий.
Ведь мой удел, пусть малый, но особый:
в решениях великих испытать
возможность хоть на срок друзьями стать.

Длань вверх стремится. Умолкают все.
На ледяной искрящейся росе
играет чудный образ отражений
толпы застывшей странных положений.
Встаёт в молчанье круга главный враг,
и жезлом указуя на овраг,
велит к нему притихшим путь держать.
Но не спешить — стремглав нестись, бежать.
В движенье чтить саму неторопливость.
Толпа покорно исполняет милость,
и шествует намеченным путём.
Поляны круг играющим огнём
кострищ зажженных ранними часами,
весь прибывает в озаренье.
Теперь, мой враг, своё веленье
мне обращает, жезлом целясь…
Мол, должно мне, и не колеблясь,
восстав у пламени костра,
одежды верхней покрова
с себя убрать. Да тем же часом,
в спокойствии, и ровным гласом
за ним усердно повторять
святую притчу. Не терять,
усердье тратя понапрасну,
внимания на ту неясность,
что может в слоге прозвучать.
Я с ним не спорю. И зачать
готов удел приготовлений.
А в слове вражьих повелений,
хоть властность их обидна слуху,
ни лжи подвоха, ни прорухи
не усмотрел я, хоть бы силясь…
В тот час, хоть милость, хоть немилость
сквозит в желаниях врага
мне было равно. И пока,
всё изначалье договора
он выполнял умно да споро.

Нагое тело дышит вольно.
Но не ему лишь так привольно:
где прямиком, а где окольно,
к моим ногам ползёт огонь.
Я мысленно прошу: «Не тронь
до срока бренности телесной.
Дозволь зароку звонкой песней
взметнуться за вершины гор.
Пусть разнесёт как приговор
по градам стольным да по весям
молва людская эту песню.
И пусть, от мала до велика,
не сдержат слёз и даже крика,
от вести из краёв далёких,
о смыслах данного зарока».
Что скажешь…. Пламени стихия,
кострища языки лихие
под укрощение подводит.
Огонь от тела прочь уводит.
И я прозрел…. Отец мой – Бог.
Ведь это Он лишь только мог
своим веленьем укротить
стихии пламенную прыть.

Не медля больше и мгновеньем,
читаю вражьи повеленья.
И на глазах моих исходит
из уст врага, по лицам бродит,
да сеет в сердце тёплый след
улыбки лучезарный свет.
Сквозь смеха звонкого разливы,
да песен красных переливы —
свершилось! Тайна примиренья,
благих мечтаний озаренья,
на души пролились елеем.
И стало сразу вдруг светлее
в чертогах царствующей ночи.
Вмиг замкнутость кругов порочных
рассыпалась на тлен и пепел.
А налетевший горный ветер
унёс их прочь от глаз и сердца.
И нет врага, нет иноверца.

Я медлил скорым возвращеньем.
Столы ломились угощеньем,
текли рекой, в краю, где прежде,
не то, чтоб вере, но надежде
на дружбу, пониманье, жалость,
приюта вовсе б не сыскалось.
Но всё же, час настал, и в путь
обратный, я коня вернуть
намерил. Хоть и с сожаленьем.
В краях родных — злым осужденьем
отправлен был я в дальний путь.
Но вдруг я понял…, повернуть
к себе лицом врага досталось.
Неужто хоть чуть-чуть осталось
в родном краю воспоминаний
о дне ухода мрачным знаньем?
Ведь доброта не мнит о воре.
Границ не держит на запоре.

Ты хочешь знать, о чём зарок?
Что в нём: удел, проклятье, рок?
Скажу. Секретности в ответе
не сыщется на белом света.
Всё просто, как и всё святое.
Хоть в нашем человечьем рое
святому делу места мало
отведено. Иным началам
пространства уготовил люд.
Иной нектар, иной сосуд
теперь востребован в основе.
А святость – позабытой новью
вдруг прорастает там и тут.
Но разрастись ей, не дают.
Поскольку…, ведь негоже право:
одним нектар, иным отраву.
Нет, проще скопом яды пить,
и лишь в мечтаньях судить
про ту же святость, и о правде.
А в жизни — будто на параде
ступать шеренгами прямыми,
порой, совсем уж не святыми
путями-трактами. Ну, полно.
Не станем в лужах делать волны.
Слова зарока так доступны,
что позабыть и перепутать
не удосужишься, хоть вой.
Простая связь и слог простой.
Но манит сердце за собой
та простота:
«Простите нас и мы — прощаем.
И впредь, от сердца обещаем,
беречь ваш край и чтить уклады.
Нам, вашего, совсем не надо,
чтоб силой взять. Вот разве только…
как дар от сердца. Хоть и сколько.
Как в малости, так долей большей.
По жизни вечной станет ношей:
что нет плохих и, нет хороших.
Что все мы братья, не на слове.
Что толк про жизнь весьма условен.
Что ваш Отец, нам, не чужой.
Край ваш и наш для всех родной.
Хоть в радости и хоть в печали,
чтоб вместе даты отмечали,
грустя в преддверье расставанья.
Делили хлеб, делили знанье.
И чтобы помнили на веки
о каждом дне, и человеке
живущем с четырёх сторон.
Что Бог, есть суть, и он — Закон.
И в том Законе все мы равны:
свободны, и в желаньях нравны.
И в мире сём, от сих — до сих,
нет, кто счастливей нас самих».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 113. Ежедневно 1 )

Он стоял среди площади…

777666_01
Он стоял среди площади в старой дырявой хламиде.
Мимо — толпы людские. Но нищего, будто не видел,
ни плюгавый купец и, ни дьяк в облачении черном.
Прочь спешили скорее да глаза отводили проворно.
Он стоял и взирал, протянув из-под рубища руку.
Двое ратников дюжих давили зевоту да скуку,
наблюдая без страсти движенье людей и товаров.
А над площадью вис застоявшийся смрад перегаров.
Нет, никто не подал. Хоть и солнце катилось к закату.
Лишь однажды, наверно, в страдальца усердия плату,
уж почти что слепая старуха в платке домотканом,
что-то в руку вложила да молвила тихо и странно.
Мол, не здесь подают. Здесь дерутся и пьют без разбору.
Да еще, как на грех, попадешься проклятому вору.
Мол, ступал бы отсель, чтоб чего не случилось худого.
И дрожащей рукой окрестила его на дорогу.

Может странно конечно, но он не послушал старуху.
Лишь слегка покривился, противясь сивушному духу,
руку спрятал за пояс и снова явил перед взором.
На ладонях вознес злата дивного добрую гору.
Оглянувшись окрест безразличье надрывом вспорол:
— Не просить но одаривать, к вам я сегодня пришел …!

И бросались они, задыхались, ревели, стонали….
Кто не смог иль слабей — не розня, под себя подминали.
В исступленье дрались, рвали ворот рубахи чужой
всё, под сонм причитаний да чей-то беспомощный вой.

Он смотрел, цепенея, на тел переплетенных груды.
Понимать да прощать прибывало старанием трудным.
Всяких фраз череда прослыла бы потугой поспешной.
И заплакал он вдруг, не стесняясь слезы безутешной.
Что еще мог поделать, взирая на дьявольский танец,
сей калика безродный, неведомый нищий посланец,
Где им знать в кураже перед кем они молятся злату.
Кто в слезах воздает им за веру забытую плату.
А ведь знать-то о том было б им и совсем уж не лишне.
И ответить – кого, и за что они сделали нищим.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 93. Ежедневно 1 )

Он стоял среди площади…

777666_01
Он стоял среди площади в старой дырявой хламиде.
Мимо — толпы людские. Но нищего будто не видел,
ни плюгавый купец, и ни дьяк в облачении черном.
Прочь спешили скорее, да глаза отводили проворно.
Читать далее

(Визитов на страницу 27. Ежедневно 1 )

Баллада о странном госте

255716_3
Он мне не говорил куда пойдёт.
Он просто молча встал, и вышел прочь.
Я вслед кричал, что ночь уже грядёт…
Читать далее

(Визитов на страницу 83. Ежедневно 1 )

Отшельник

834900_12
Быть может, кто в сердцах осудит,
не знаю…, но порой не утаишь
рассказа о причуде неких судеб,
что канули в безвестие да тишь
далеких дней. Случилось мне однажды
в краю далеком прибывать по нуждам.
Копать причину здесь сочту не важным.
Поскольку главным, мыслю, в слове дружном
сыскать понятье — почему же так
случилось с тем, о ком теперь вещую.
Что наша жизнь – награда иль пятак?
Да верным ли путем теперь кочую
и сам я? Время раны лечит,
промолвил кто-то. Может он и правый!?
Но тех тревог, что породила встреча,
до сей поры не заживились раны.

Заброшен делом в тот далекий край,
я мыслил лишь о скором возвращенье.
Гостиный двор, похожий на сарай,
служил мне неотвязным наущеньем:
скорей покончить с делом, да спешить,
без всяческих задержек в путь обратный.
Сумел я в срок намеченный свершить
решенье тягот. Да под многократный
призыв от сердца, свел дела к итогам.
Не помышляя больше ни минутой
длить сей удел, в обратную дорогу,
под сень вечерней мглы, сырой и мутной,
ступил не медля, правя путь к вокзалу.
По кругу взором без нужды не рыскал.
Седое небо свет прощальный слало,
а редкий дождик мелкой каплей брызгал.
Фонарный столб. Мерцает светоч тускло.
Безлюдье улицы, да мерный перестук
моих шагов. В проходе темном, узком
чужого бормотанья странный звук.
Про неприветность местных переулков
уж поминал не раз. Теперь, вдвойне.
Забилось сердце непомерно гулко.
Меж тем, ступаю. Хоть и странный гнет
от непонятных слуху бормотаний
добра сулить не может по природе.
Кто слова толк не кроет вглубь гортани
да светел ликом, тот во тьме не бродит.
Чтоб описать явленье странной стати
теперь я в силе. Но по той поре,
уж вряд ли б…. Хоть бы и истратил
посыл от красноречий бурных рек.
Хламида, рубище, а может быть и ряса
до пят скрывала непонятность черт.
Пенькой в канате плотно подпоясан
и худ в излишке данью страстных жертв.
А лик узреть не привелось в началах.
Накидка-капюшон хранила должно
явленье хоть каких-то видов малых.
Всяк домысел прослыл бы зло да ложно.

«Торопишь время…?» Странное начало,
хоть для знакомств, а хоть и для прошений.
Сродни насмешке в мгле сырой звучало
неясное в желаньях обращенье:
«Кто срок торопит — грешен опозданьем.
Кто чтит черед, успеет все как должно.
Поспешность в деле служит наказаньем,
хоть сеет в мысли увереньем ложным
успешность некую. Спешить, сродни смешить.
Доказан постулат сей не однажды.
Деянье торопливостью вершить —
что черных кобелей отмыть от сажи.
Не поучаю. Дарствую от знанья.
Не тщись в заботах поиска ответов.
Настанет срок и слов сих осознанье
прибудет в сердце радостным приветом»

Монах ли, инок? Может быть, чернец.
Что там еще в созвучии уместно…?
А может вор, иль попросту — подлец,
сокрыл злодейство в лике неизвестном?
Гадать – пустое. В шаге прерываясь,
навстречу неизвестному ступаю.
Примолкли звуки в тени зарываясь,
да страхи место злости уступают…
«С чего пристал-то? Уж, не скуки ль ради?»
— намеренность в решениях не крою.
До края видно в неприветном граде
по той поре: и прозябанье злое,
и дел черед, наполнили сознанье.
Но не о том я…. В той поре звучало
иное слово лишь одним заданьем —
закончить там, где место быть началам.

«Опять торопишь. Вон оно ведь, как….
Кому-то от щедрот само дается.
А кто-то — век, обрящить ищет знак,
да все ж без тех находок остается.
Но вот обида, те, кому случилось,
как правило, противятся да ропщут.
Вот и твое ведь сердце вдруг озлилось,
а мысли — стылым ветром в дикой роще»

«Так от каких же радостей плясать-то?
С чего бы вдруг, да умиляться встрече,
коль не постичь по разуменью святость?
Мудреность слов уразуметь не легче
чем понимать блаженного у храма.
Твердишь про торопливость непрестанно,
пугаешь перехожих видом странным,
укор в рассказе ноет давней раной?
К чему, о чем…? Ты объяснись, попробуй,
а то ведь бродишь – около да возле.
Сподобься угодить, пусть не народу,
а хоть бы мне. А радоваться после,
уж станем по обычаю как должно.
Я ладен не спешить, коль дело стоит.
За ясностью и встречи срок продолжим
сколь пожелаешь. Мыслю, не пустое
иль зряшное затеял в баловстве?
Я к мудрому охоч, не чти сомненья.
Меж тьмой и светом — выбираю свет,
в почтенье добром к знания соленьям,
но не от патоки утехи прибываю.
Уж будь покоен, я — не подведу.
Лишь к откровеньям истым призываю,
не важным, даже если… на беду».

Зачем сказал? И сам не понял сразу.
Но уж сказал. А слог, не воробей.
Стоящий подле в сказ не встрял ни разу.
Лишь плащ по ветру, будто скарабей
шуршит песком. А ночь прибрала право,
да селится неспешно по проулкам.
Зашлись часы на башне в бое бравом,
окликнув припоздавших эхом гулким.

***
«Не станем беспокоиться вопросом —
зачем вдруг ты, и почему, теперь?
Пусть сложится светло и даже просто:
Мол ты, и все тут…. Так мудрей, поверь.
А если истинно, то срок теперь грядет
мне уходить. Приспело, значит, время.
Знаменьем вещим сказано — идет
за мной посланник. Но от истин бремя
не вправе я нести из жизни прочь.
Засим и ты теперь передо мною.
Но избранность себе ты не пророчь,
хоть встречи суть — затеей не простою.
Уж долгим сроком жил я как отшельник,
отвергнув благости и данности сообществ.
В тиши дубрав, за дальностью расщелин
гранитных круч, где ручеек лишь ропщет
да веет свежестью нетронутых прохлад.
Там соловьи безумствуют по рощам.
Там до слезы я был сердечно рад
и шири девственной, и тропам в лох заросшим.
Виденья пламенных и милых зорь рассветных
вершились дивностью в спокойствии великом.
В тех далях дальних, диких но приветных,
не знал я встречи с человечьим ликом.
Как так случилось, спросишь ты теперь,
чтоб вдруг решился я покинуть веси?
Возникшую во взорах страсть умерь.
Лишь ветер скоро рыщет по полесью
от неба данностью. Не торопи ответ.
Я был рожден, уж верно, как и ты.
Одним порядком нас являют в свет:
средь бед, мытарств да вечной суеты —
измысленных людьми. Рожден по сроку.
Под крики матери да упованье близких.
Не данью злой судьбе иль может року,
в тот час в соседстве, под хулу да визги,
вели в судилище оборванных бродяг.
И всяк стоящий кругом мыслил страстно,
что сам, от бедствий подлых передряг
избавлен в вечности. Что о конце ужасном
толк не о нем. Наивен да смешен
сей люд простой в своей ничтожной вере.
Кто света от небес в душе лишен,
тот не поймет, что всякому — по мере
да по деянью…. Ладно, что уж там….
Взращенный среди сонмищ вероломства
да злых глумлений над людским обличьем,
я зрел порочность и в делах потомства,
где человек до края обезличен
да обращен в подобье дикой твари
живущей лишь животностью начал.
Где в поиске страстей просвет не дарит —
ни Бог, ни царь. Я в слове умолчал,
что безотцовщиной возрос по сожаленью.
Как там…, байстрюк? Вот, вот, байстрюк и есть.
Отец — из знатных. Данью вожделенью
я лишь порочному. Средь нынешних-то днесь
уж в грех не числят? Полно. Переступим.
Внимал я множеством как люд, подобно бесу,
куражился над истин хладным трупом.
Как словом подлым разносил окрестом
бессмыслия от странных начинаний,
удуманных по яви не от блага.
Как понеслись от истин вещих знаний,
взбешенною на радостях ватагой,
крушить все то, что данностью великой
ниспослано на землю им самим же.
Как становились серостью безликой,
как предавали дальние и ближний.
Вот в той поре пришел я к осознанью,
что жить как жил, не в силе. А желанья,
уж не толпились в страстных притязаньях
да не спешили исто к подражанью.
Ушел я в пустынь. Тяжкой чередой
тянулись ранних сроков испытанья.
Да всякий новый день очередной,
казалось мне, тем самым днем настанет,
где для несносности безлюдья завершеньем
прибудет верный знак. Ах, как смешон
да гнусно жалок в непристойном тщенье
я был тогда. Ведь рок-то – предрешен.
И сколь противься да взывай про милость,
на исправленьях не прибудет толку.
Что в дальностях небес тебе судилось,
то лишь и сбудется. Хоть, в подражанье волку,
завой средь ночи на луны светило,
хоть веком вечным не вставай с колен.
Вершится все божественным мерилом.
А суд людской — лишь суетность да тлен.
Все потому, что перечесть порочность
в людских делах не хватит даже жизни.
Для тех пороков присудила прочность,
хоть та же лень. О правде лишь на тризне
припомним мы. И то ведь, лишь от страхов
что в скорости держать иной ответ,
где дух дрожит совсем не перед плахой.
Да, в общем, плах там не было и нет.
Чем дольше длился срок уединенья,
тем реже страх потерь тревожил мысли.
Вот кто-то молвил, что соединеньем
с природой Божьей — постигаешь смыслы.
Мудро. Хоть может, не совсем уж точно.
Коль кто б спросил, я б молвил чуть иначе:
резонный толк о правом да порочном
там в мысль не льется, но галопом скачет.
Той малости, что промышлял для пищи
имелось в пустыни в довольстве полной мерой.
Познал я заповедь — где полуголый нищий
богаче тех, кто в сытной жизни серой
в достатке изнемог. Не лгал сказитель.
Все так и есть, уж в том наверно знаюсь.
От Божеских щедрот плодов носитель
питал мой тлен. Я в чистоте сознаюсь,
что долгим сроком жил единым духом
да от ковша кудесницы водицы.
О карах злых не верь досужим слухам.
За пост от хлеба Бог воздал сторицей.
Сперва забрезжило в мерцанье мимолетном
от мысли здравой в тьме смешных неверий.
Но вот уж птицы стройным перелетом
ворвались в бренности надуманных мистерий
да рассудили без затей великих,
воздав всему, чем жил я — по заслуге.
Восстал мой прежний путь — венцом безликих
страшащих образов. А недруги и други
прибыли равными в скитаньях непрестанных,
да так же немощны в познаниях от истин.
На то, что ранее казалось знаком странным
воззрел я в нови. Древом многолистным
расцвел сей мир в изяществах природных.
Теперь я плакал только лишь от счастья.
О, сколь же таинств вещих, благородных
познал я в той поре небес участьем.
Теперь я жил совсем иным сознаньем.
Я сравнивал потери и находки.
Не чтил удел безлюдья наказаньем.
Бродил меж древ неспешною походкой.
Мне в други страстно напросились птицы.
Зверье от ног бросаться перестало.
По вечерам я чел средь звезд зарницы.
Каменьев ряд, с вкрапленным в них кристаллом,
препоной не служил. Стелил дорогу.
Родник звенел призывом к омовенью.
И лишь однажды я от мысли вздрогнул,
когда средь помыслов всего одним мгновеньем,
возник нежданно образом лучистым
великий Вещий с взором просветленным.
И глас взалкал струною громкой, чистой.
Да так призывно, что дубы да клены
взметнули кронами, что от ветров скитальцев:
«Пошто подобно трутню век влачишь?
Иль боле нет в миру иных страдальцев,
а беды от житья укрыла тишь?
Ступай не медля, да снеси от знанья!
Пусть и не всякий осознает суть.
Не жди за правды толк — удел лобзанья.
В сужденье истин непреклонен будь».
Уж к завершенью движется рассказ.
Ты утомился? Не сердись, коль сможешь.
Хоть знаю, что простишь меня не раз
в тот час, когда ответ от сердца сложишь.
Но все одно — прощенья попрошу.
А как иначе…? Нынче не желанный
я гость пока. Да в слове вон ношу
призыв совсем неясный, да нежданный.
Что расскажу итогом откровений…?
Открытье просветленностей великих
явило сути множеств обновлений
во взорах на деяния да лики.
Особым смыслом то, что век людской
пустился в путь совсем уже не верный.
Не то чтоб схож он на минутный сбой.
Он по природе дел — и злой, и скверный.
Тот путь, что люд избрал — лишь на болота
и приведет. С кликушей не ровняй.
Про сказ, что ломимся в открытые ворота
и спору нет. Ты слов-то не роняй.
Перебивать негоже. Мало проку.
Успеешь. Верь мне, все еще случится.
Хоть правым делом, век земной по сроку,
от пряжи нитью тонкою сучится,
сквозь вечности одной лишь вспышки мигом.
А мы ук