Не научили

971015_77
Все было так, как нынче расскажу.
Ведь помнится, как будто днем вчерашним.
Вот разве…, точных мест не укажу.
Да нужным ли? Уж и не станет краше
иль горше мой рассказ от яви места,
где все стряслось, (по-нашему — случилось).
Не о девице сказ, что срок в невестах
ждала, чтоб в жизни так же получилось,
как грезилось в безудержных мечтаньях,
что день за днем вставали в жаркой мысли.
Ведь толк, что лишь от рока начертаньем
вершится всё, неверьем горьким виснет
в иных умах. Ну, пусть живут, как знают.
Начну с того, как белым летним днем,
когда и в чащи без трудов вползают
лучи от солнца красного огнем,
у старой мельницы, что за селом маячит,
собралась дюжина из местных мужиков.
Кто — на волах, а кто на старой кляче.
А вон, рысак…. От новизны подков
мерцает отблеск, аж в глазу рябит.
То местный доезжачий знатность кажет.
В охоте прошлой сворой у ракит
был загнан дикий зверь в азартном раже,
так барин не скупясь и наградил.
Да ведомо, не в смех — пятиалтынным.
Ведь барин слыл чудилой из чудил
окрестом местным. Тихим да пустынным.

— Намедни слышал…, — начал вдруг один, —
в хоромах барских гости объявились.
Мол, есть меж них и странный господин
к какому обращенье «ваша милость…»
не к месту б вышло, коли повстречать.
Так грозен вид, что милости припомнить
не хватит духу. Ставром величать
приказано его всей барской дворне.

— Что ж тут такого…? – подхватил сосед, —
на то и баре, чтобы век в гулянье….
Я, почитай, уж четверть века сед,
да не от россказней иль глупого гаданья,
но самолично в вере убедился,
что барскому сословью жить в трудах,
а хоть и в малых, вовсе не годится.
Они, по жизни, равно малый птах
что с веточки на веточку порхает,
да на прокорме от чужих трудов.
И что в гуляньях всё не утихают,
то повелось не с нынешних годов.

— Тут, други, закавыка не простая…, –
неспешно сеет местный дед Пафнутий, —
Уж редким делом в мире прорастают,
как среди чащ берёзовые прутья,
таких имён великие понятья.
Тут надобно помыслить что, да как.
То лишь глупец сочтёт простым занятье,
что Ставром кличут, лишь за просто так.

— Ты, дед о чем…? – то молодец привстал,
на козлах временем потрепанной телеги, —
— Сподобься, чтоб загадкой перестал
быть твой рассказ. Порой не сыщешь слеги
через болота мудростей твоих
пройти суметь, чтоб выпала удача.
Не строй намёков хоть среди своих.
Да не страшись, что в страхе вдруг заплачем.

Но старец, будто в рот воды набрал.
Ни словом молвить боле не решился.
Да и никто всерьез не напирал.
Лишь молодец в запале гоношился.
Побаяли, да разошлись по миру.
Не бабы ведь, чтоб день-деньской судачить.
В укладе местном праздновать задиру
не принято спокон держать задачи.

Уж в скором времени пронесся краем слух,
что старый барин отбыл восвояси.
За ним, и староста, и вереница слуг,
и поп с кадилом, в длинной черной рясе.
Что там, зачем, никто сперва не знал.
Но как-то к вечеру, когда заря балУет,
на сходе, что незнамо кто созвал,
прознало общество, откуда ветер дует.
Ступил вперёд безвестный человек.
По виду — наш кузнец, лишь подмастерьем.
Лишь глянул раз по кругу из-под век,
и сход примолк, страшась одной потери:
хоть слово пропустить, что молвил тот,
кто нынче величать себя удумал.
А местный писарь, ряжен, что удод,
ещё и на листок писать задумал.

— Я нынче князем в сём краю прекрасном, –
промолвил, будто клёпки вбил в осину, —
Не для того, чтоб в рвении напрасном
спешили вы согнуть в поклоне спину,
звучит мой слог. Стараюсь, лишь затем,
чтоб объявить для всех и вся без розни,
про новшества средь жизненных затей
на будущность. Сочли вы, будто грозен,
да крут от нрава я? Ведь судите по виду.
Напрасны страхи. Слово в том даю.
Не от ума — нести на круг обиду,
хоть ближнему, хоть и в дальнем нам краю.
Теперь, о главном…. С сей поры вечерней,
и до скончания времен моих правлений,
иной черёд укладов да значений
прибудет в верности служить для управлений.
Всему народу, кой живет окрестом,
дарую вольную. Теперь вы — вольный люд.
Чтоб слог не мялся, равно в кадке тесто,
в коротком слове всем советы шлю.
Живите ныне лишь своим желаньем.
От вольностей берите по потребе.
Пусть радостным и добрым проживанье
прибудет в яви, средь скалистых гребней,
среди лесов, степной и водной шири.
Во всяком тереме пусть чествуют да славят,
что край возлег в покойности и мире
на вечности дарованные Прави!

Сперва народец вроде как примолк.
Не мудрено. Сколь жили в этом свете,
привычным сладился один и тот же толк:
чтоб быть за всяко у господ в ответе.
А тут выходит — сам себе хозяин.
Не шуткой дело, коль глядеть не лишь бы.
Вон, и мороз по коже мелкой зябью.
И крест нательный уж совсем не лишним
теперь рукой потрогать возжелалось.
Да…, здесь тебе не про оброк иль мыта.
Душа примерзла. Будто, даже сжалась
от мысли той, где будущность размыта.
Однако разошлись. Чего же даром
стоять в молчанье посреди селенья.
Выходит, баров приравнять к татарам —
намного проще, чем сыскать продленье
от новой жизни. Вот уж жизнь – лисица.
Измыслить от таких чудесных дел….
Как верить в то, что даже и присниться
во сне не сможет, как бы ни хотел.

Как началОсь? А как должно случиться,
когда без кормчего плывет ковчег средь бури?
Нет, наперво, лишь только страх сучится.
И лишь затем, накушавшись до дури
хмельного зелья, всякий мнил что вправе
вершить всё то, что лишь придет на ум.
А про итог, что тле полынной равен,
никто, в запале, не придержит дум.
Что прорастает первым в том приволье,
где не сыскать от правды? «Все иметь».
Ведь слишком долго прятали в подполье,
от наказанья лишь страшась посметь,
без меры должной — алчущую жадность.
А тут, как видно, пробил нужный час.
Лишь для себя переведя, мол, шалость,
зашлись тащить без удержу тотчас.
В желаниях владеть, и безраздельно,
законность правится от кулака, не боле.
Засим вершилось зло да беспредельно
над тем, кто отдавать по доброй воле
совсем не жаждал. Стал сосед соседу,
иль кум для свата – больше чем враги.
В краю, где гнев со злом ведут беседу,
давным-давно уж не видать ни зги.
Передрались, да так, что даже в кровь.
И извели, без малого, полсвета.
Такая вот образовалась новь,
где для надежд на лучшее — просвета
не углядеть. Для пришлого, вопросом:
Как так случилось в дальнем том краю…?
Ведь мыслится, что жить совсем уж просто
да радостно, коль всем теперь дают
в свободе не влачить, но быть как должно,
и мерить данности от своего хотенья.
Как добрый путь смог обернуться ложным,
а мир не проступает даже тенью?

Заря грядет за далями околиц.
Безмолвье. Лишь цикада средь травы,
да редкий крик с дерев залетных горлиц
в небесный край, где молча, реет выпь.
На старом пне – старик. Как будто дремлет.
Пафнутий. Нет, не спит. Вздыхает часто.
Взирает в даль, да звукам молча внемля,
всё силится о сумраке ненастном,
что в душах у народа поселился
сложить ответ. Пафнутий долго жил.
Лишь для него столь долгим нынче длился
от жизни срок средь местных сторожил.
Сужденье мудрого одной лишь мыслью зреет
про суть причин несчастий да раздоров.
И то, что мыслится, души совсем не греет,
сойдя лишь в ряд от немощи позоров:
— Оно конечно…. Добрым делом сталось,
что от свободы каждому вручили.
Вот только горькою прорехой оказалось,
что, жить то по-людски… не научили.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 80. Ежедневно 1 )

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.