Баллада о старом свитке

911067_42
В один из дней (не в датах дело),
когда душа и бренность тела
покорно просят отдых дать.
Сменить на тишь и благодать
природных видов тягость сует,
где будни в серый тон рисует
пустых занятий кутерьма.
Где в правдах числится обман
про то, что жить пристало нынче,
как дворник по утрам талдычит,
лишь от утробных вожделений.
Наперекор всесильной лени.
Решил я в дальний край за речкой,
под сень прохлад дубравы вечной,
уехать прочь на пару дней.
Не новь, что ближе и родней
всем нам не грохот барабанный,
звучащий зло и неустанно
в круженьях улиц, площадей.
Не крики в скопищах людей.
А тишь лесов, речная гладь….
Там думу думать и гадать
про то, как жить, а то, и выжить,
не обратиться вдруг в булыжник,
уложенный в дорожный наст.
Тот самый, что возможность даст
негожести очередной взойти
к вершинам, что в конце пути….
А впрочем, хватит философий.
Уж лучше пусть язык отсохнет,
чем повторять сто тысяч раз,
всё то, что каждому из вас
давно известно полной мерой.
Итак…. С надеждою и верой.
Увитый добрым предвкушеньем.
Полним незыблемым решеньем.
Пустился я в далёкий путь.
Ты, друг мой помнить не забудь,
что лишь в природном окруженье,
водицы чистой отраженьем
прослежен вечных истин лик.
Насколько значим и велик
их толк, судить не волен смертный,
хоть потому, что знаем верно:
природа – исповедь Творца.
По всем итогам и концам
мы, люди, часть от той природы.
Со званьем пусть и благородным,
мол, homo sapiens, но, часть….
А части не придержат власть
со знаньем рассудить о целом.
Да ладно…. Не имею целью
жонглировать и щеголять
уменьем править, наставлять.

Полним простор благоуханьем.
В тиши, рассветной летней ранью
ступаю травами по склону.
Прохлада с речки благосклонно
приветы шлёт касаньем нежным.
Лишь редко под ногой валежник
тихонько хрустнет и притихнет.
В овражке, что у старой пихты,
шуршит листвою ёж-ворчун.
В душе моей лесная чудь
звучит призывным отголоском.
По небу тоненькой полоской
стальная птица чертит след.
С весёлым бликом на весле
усатый лодочник в фуфайке,
что дед Мазай, на помощь зайке
неспешно правит по разливам.
И мысль — неужто быть счастливым
нельзя без тех смешных занятий,
что всяк из нас в усердье ладен
себе на плечи затащить?
Неужто камнем из пращи
без удержу нестись куда-то,
блюдя при этом числа, даты,
для нас милее и желанней,
чем так вот – тихой летней ранью…?

Накат…. Охотничья сторожка?
Ступаю тихо, осторожно.
Дышу (как молвят) через раз.
Тру пальцем помутнённый глаз.
Быть может муть та от испуга?
Подспорьем — ни родни, ни друга,
не сыщешь в девственной глуши.
И кто у сердца ворошит
дурную мысль, что не случайна
стезя, направленная тайно
к затерянной в лесах избе?
Незваных — потчуют от бед
везде, в любые времена.
Застыл. Лишь взор по сторонам
блудливым псом тревожно скачет,
да за распадком горько плачет
пичуга иволга. Иль может,
то пересмешник дрозд тревожит
мой нерв натянутый струною?
Затылок ломит, ноги ноют….
С чего бы вдруг? Минутой ране
здоровьем преисполнен крайне,
я шёл по тропам без привалов,
а тут усталостью припало
на тело, будто долгий срок
месил я пыль и грязь дорог?
В ответ на громкий мой привет,
ни звуков, ни движений нет.
Хоть трижды к ряду окликал.
Лишь меж ветвей сосны взалкал
протяжным хрипом старый ворон.
По небу над притихшим бором
громады туч, невесть откуда.
Желна, из дальних стран приблуда,
с верхушки ели сыплет дробью.
Луч солнца закипает кровью
и прячется в сугробах туч.
Что спорить. Страх всегда могуч,
когда замешан на незнанье.
Нет злей и горше наказанья
не ведать, что мгновеньем позже
рок испытанием подложит.
Вхожу в избу, хоть и с опаской.
Без ликов стынет угол красный.
Стол. На столе у края свиток.
Пространство тишиной увито
и паутиной. Свиток древний.
По кругу перехвачен ремнем.
Сажусь к столу без разрешенья
(поступку служит утешеньем,
что некого его спросить).
В сознанье мыслью моросит,
что может всё-таки напрасно,
от любопытств влекомый страстно,
я лезу в чей-то огород.
Стремлюсь к реке, не зная брод?
Но манит, манит, чёрт дери,
харатьи пожелтевшей вид.
Тянусь рукой (хоть в пальцах дрожь),
и где-то в глубине — «Не трожь!»,
звенит. Нет, нет…, скорее ноет.
Но тяга знать, в сравненье с воем
намного тяжелее весит.
Тут, хочешь плач, а хочешь тресни,
но нет лекарств от любопытства.
Не страшен и позор бесстыдства.

Витиеватость в письменах…?
И почерк, равно вольный птах.
Как хорошо, что есть от знанья.
Язык не служит наказаньем,
наречье древнее и слог,
(без хвастовства), не всякий смог
прочесть бы, коль не быть учёным.
Слог древности — дырою чёрной
гнездится в многих головах,
свет истин обращая в прах.
Но, слава Богу, есть понятье.
Разверзнув по столу харатью,
перевожу, вникаю в смыслы,
и мысли виснут коромыслом….
Вдруг знаков буквенных тесьма
пределы древнего письма
рвёт, обращаясь в виды гада.
Сквозь сумраки избы, парадом,
ступают тени грозной стати.
О чём ином уж я не ладен,
ни рассуждать, ни даже мыслить.
Сто мыслей гроздьями повисли,
как тот незрелый виноград,
который и вкусить бы рад,
но точно знаешь — горечь лишь,
которой вряд ли не утолишь
от жажды муки, рот наполнит,
но суть желанья не исполнит.
Читаю дальше. Строк порядки,
то ль в чехарду, а то ль в колядки
резвясь с встревоженным сознаньем,
проклятьем или наказаньем,
небесным даром, просветленьем,
(а может, и простым глумленьем
над скудостью ума страдальца,
дерзнувшего коснуться пальцем
и мыслью тех плодов запретных),
сплетаясь в смыслы, шлют приветы.
Из мозг сверлящей кутерьмы:
«Аз есмь врачующий от тьмы…!
Понеже ты перстами к свитку…»

Помногу раз, не часом битым,
терзал я ум свой пониманьем.
С невиданным досель вниманьем
впивался взором в строчек ряд,
подспудно чуя, всё — не зря.
Теперь я пробую доступно,
призвав на помощь (пусть и скудный)
запас от слов, составить повесть.
Трудов в том испытав на совесть:
«Не жди от строк письма послов,
что правильным подбором слов
избавят мир сей от ненастья.
Вершить от доброго всевластен
лишь Человек – сын Бога. Бог
и сам он. Если б только смог
уразуметь: сынам Отца
уменье дивное творца
навек передано как данность.
А дикая по смыслам странность,
о том, что человек — лишь раб,
и должен быть безмерно рад
уделу вечно пресмыкаться,
да всяко угодить стараться,
есть дьявольских утех «заслуга».
Удобная узда, подпруга:
стреножить, обуздать, свести
с ведущего на свет пути.
Убить с рождений вольность мысли.
Сумей без чтения домыслить,
что правящий – визирь иль царь,
хоть сколько раз пред ним ударь
ты лбом, в прошенье иль подмоге,
о боль твою, лишь вытрет ноги.
Иль, переступит не заметив.
Немалым… сыщется отметин
на сём многострадальном свете,
которые тебе ответят,
что кротость и повиновенье,
во все века, года, мгновенья,
предтечи бунтов на крови.
Как хочешь, так и назови
вердикт намеренный покорству.
Но только уж не сильно злобствуй,
коль сам ты есть теперь правитель.
Власть над людьми — для зла обитель.
Для мудрых в том сомнений нет.
Как нет и в том, что звон монет
в мошне – не отведёт напасти.
Один закон над миром властен.
Закон про вольный ум, не боле!
Наверно — от своей лишь воли
люд православный сможет жить,
чтобы не плакать, не тужить.
Вся будущность сокрыта в прошлом.
Умно занесено порошей
ученье, где царей не знали.
Лишь сход на круги созывали
чтоб отыскать иной ответ.
От хвори тел, душевных бед,
кудесник врачевал со знаньем.
За грех служила наказаньем
печаль изгнанья от людей.
Той кары всякий лиходей
страшился пуще смерти лютой.
В стенаньях каялся прилюдно.
И чаще больше был прощённым.
Нет веры — лишь порабощённым,
а вольных можно и простить,
коль правды свет не упустить:
рабам лишь нечего терять,
а вольным…! Мыслить измерять
богатство воли — труд великий.
Сравни полутона и блики,
тот свет, что излучают лики
малёванные на холстах
с живым, что пред тобой восстал.
Есть разность? «Вольность» и «свобода»,
во всякий срок — не однородны.
Попрать свет вольности несложно.
Порой, в одном неосторожном
решенье, действе, даже слове,
конец для вольности условлен.
Назад вернуть? Вопрос нелёгкий.
Тернист тот путь, притом далёкий.
Но, коль за даденным Отцом,
от сердца жаждущим гонцом
пуститься в путь, надежда есть…»

Так переведена мной Весть
в писании на древнем свитке.
Пергамент-лист, свернув улиткой,
кладу на место. Из избушки,
под счёт невидимой кукушки,
ступаю прочь. В сознанье хаос.
От прежнего вполне осталось.
Но, и прочитанные строки,
как равно школьные уроки,
влезают в мысль наперебой.
Сменив на синий — голубой,
темнеет быстро даль небес.
Притих за лугом дальний лес.
Раз обернулся. Нет избушки?
Весьма занятные игрушки.
Привиделось, быть может, или…?
В том месте, где изба…, застыли
гранитный камень и берёза?
Но что-то в глубине скабрёзно
мне шепчет – было. Явь, не бред.
Вот только… объясненья нет.
День догорал. Десна струилась.
По небесам (скажи, на милость…)
плыл ровный журавлиный клин.
Суровый древний исполин,
монгольский дуб — вздыхал глубоко.
Мелькнув на взгорке рыжим боком,
плутовка рыжая лисица
пыталась догонять синицу.
Вдали кричали петухи.
От речки — запахом ухи
дразня, тянуло беспрестанно.
Кукушка громко, неустанно
терзала тишь окреста счётом.
Нежданно вторя пересчётам,
заухал филин на сосне.
Забывшись, будто в крепком сне,
я слушал музыку природы.
Ведь у неё — плохой погоды
нет, и не будет до конца.
Она ведь… исповедь Отца.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 69. Ежедневно 1 )

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.