Никитка

876003_11
«Барин, барин…, постой-ка минутку!»
Это просит мальчонка Никитка.
Хоть и мал, но, серьезен не в шутку.
В кулачке узловатая нитка
краем дальним стремится далеко,
убегая в простор поднебесья,
где высоко, в движении легком,
реет крашеный змей над полесьем.
Змей бумажный, вернее, из кожи.
Где уж взяться той самой бумаге,
среди жизни тягучей да сложной,
где, все больше, лишь топь да овраги.
Ведь малец тот, из наших, из местных.
Про него мне известно немало.
Хоть и редкостью в землях окрестных,
мне встречаться с ним прежде бывало,
все же, знал я — нелегкою ношей
выпал крест, что мальчонке намечен,
от рождений за дальнею рощей,
где для матери барщиной мечен
проклятущий надел на меже.
Где, с рождений не видевший сына,
забузивший в хмельном кураже,
родный тятька на каторгах сгинул.

«Что хотел-то…?» — мне нынче, не к спеху.
По делам я управился к сроку.
Нет в ответе ни шутки, ни смеху.
Лишь вопросы в пришествии строгом:
«Не серчай на меня понапрасну.
Мне спросить-то случалось не частым,
тех, кто слогом понятным да ясным
в объясненьях для сирых участлив.
Расскажи…, от чего так случилось,
что не дадено людям летать?
Отчего нам всю жизнь получилось
лишь землицу без меры топтать?
Отчего мы, совсем не крылаты?
Нешто там, средь небесных просторов,
где наверно — дворцы да палаты,
нет местечка для люда простого?»

Вот, те раз…. Почему не летаем?
Здесь вопрос и для мудрого сложен.
А ответность, пространным метаньем
пустотелых словес, не поможет.
Огорошил малец, огорошил.
И не сыщешь ведь сразу от мысли.
Вспоминал о плохом да хорошем.
И ответом, рассказку измыслил.

«Ты ведь в сказки-то веришь, Никитка?
Ну, так слушай, о чем вот теперь
я поведаю. В стареньких свитках,
что, сокрывши за дальнюю дверь,
стерегли долгим сроком от люда
три недобрых, но, все ж, мудреца,
было писано. Прежде и всюду,
даже в дальних заморских концах,
те, кого в человечестве числят,
в поднебесье парили, что птицы.
Хоть и днем, в переливе лучистом,
хоть средь ночи, где дрУжки-зарницы,
хороводы меж звезд учиняли.
места всем доставало, и вдоволь.
На умений секрет не пеняли,
ибо ведали доброю долей.
Только…, невесть откуда явились
в мир, где люди лишь в добром старались,
те, кто злобой великой ярились
на безмерное счастье и радость.
Стали сеять пришельцы лихое:
зерна зависти, лжи, вероломства.
А над полем, чернеющим роем
закружили вороньи потомства.
Смолкли песни. Забылись и плясы.
А для смеха времен, и подавно
не сыскалось в безудержном трясе
от заботы — таких же вот равных,
сделать большею часть слепцами,
что полнимы одним лишь желаньем:
прежних данностей вещих мерцанья
без сомнений снести на закланье.
На закланье недобрых стремлений,
что взросли, укрепились под сердцем.
И, не зря на усердье знамений,
в мир уменья захлопнули дверцу».

«Как же так…? Нешто, барин, навеки
те уменья, схоронены в замять,
да не сыщешь в земле человека,
кто хранил бы от знания память?
Вон ведь…, бабкам-знахаркам известно,
как от хворей лечиться настойкой.
С давних давностей недуг телесный
лечат зельем, что в памяти стойко
переходит от прадеда к деду.
Может, так же и тут происходит.
Кто-то знает, да просто молчит?
Может, теми же тропами ходит,
но, сославшись на знатность, да чин,
не спешит поделиться задаром.
Или, хуже — неровнею числит,
всех, кого не причислили к барам,
кто по крови совсем уж не чистый?
За какими теперь вот лесами
затерялся Илья-богатырь,
от щедрот наделен небесами
полнить праведным русскую ширь?
Я ведь, барин, не просто пытаю,
чтоб себе в поднебесье парить.
Коли б знал, что умел, что летаю,
то желал бы весь мир одарить
позабытым уменьем. Ты – верь мне.
В тайнах знанье хранить бы не мыслил.
Всем, кто жаждал да верил в терпенье,
что лететь по заоблачной выси
так же просто, как в землях ступать,
я б с охотой поведал о действе.
Научил бы, как след поступать,
чтоб случилось в великом затействе
над горами, над долом зеленым
вместе с другами в вольных ветрах,
до слезы умиляясь соленой,
закружившись крылом, будто птах».

Я смотрел на мальчонку приветно.
Хоть с немалою толикой грусти.
Детство, детство, шальною приметой
просыпалось в души захолустье.
Как прозрачно искрится в надеждах
эта страстная детская вера,
где лишь доброе в пестрых одеждах,
где для светлого сыщется мера
не себе лишь. Для всех, да сполна.
Чтобы не было слез да обиды.
Чтобы вечного счастья волна
покрывала окрестные виды.
Только, так уж свелось по судьбе,
что, не детство решает — как должно.
Потому и хлебаем от бед.
И гордимся ненужным да ложным.
А ведь некогда молвил мудрец:
гениальность — красна простотою.
Там, от истины вещей певец
жизни путь не от сложного строит.
Впрочем…. Что уж теперь-то судить.
Вон, Никитка, молчит да вздыхает.
Видно зол, что не смог рассудить
я, по правде — зачем не порхаем.
Пусть простит. Не дано мне, наверно.
Потому и за вымысел прячусь.
Пусть уж лучше…, и так будет верно,
сам додумать пытает удачу.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 70. Ежедневно 1 )

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.