Карна

777884_25

Уж почитай с неделю, как пуржит
в безудержном разгуле злая вьюга.
Куда не глянь, всё белый снег лежит.
И даже к замяти привычная зверюга
не кажет носа из норы средь елей,
всё понимая, что добра не жди
от загулявших во поле метелей.
И что за напасть. По весне дожди
в прошедшем годе чуть не смыли в реку
с околиц дальних барский скотный двор.
Спасибо, хоть петух прокукарекал,
когда под ним поплыл резной забор.
Теперь, гостинцем от зимы-царицы,
снега без счету правят хороводы.
И в вере только, что воздаст сторицей
на новый сев земля, принявши воды
от ранних таяний под солнцем в сроке вешнем.
Не только духом жив честной народ.
Ведь всяк поймет, пусть даже и не здешний
что больших бед, чем мор да недород
вовек не сыщешь. Что уж тут рядить….
Но, это так, лишь присказка, не сказка.
Ты, милый друг, с укором не гляди,
коль вдруг покажется тебе моя рассказка
лишь странной бредью. Не руби с плеча.
Быть может, и себе чего отыщешь.
Вот я намедни крикнул сгоряча
что, мол, де, полицмейстер даром свищет,
когда вослед за каторжным бежит.
Ведь дух сбивает, и бежать труднее.
Так он вдруг встал, да как вдруг заблажит,
что во стократ он вишь, меня умнее.
И что, мол, всякому чумазому внимать
не хватит времени, а может, даже жизни.
Как этот крик прикажешь понимать?
Нет, он, конечно же, не ровня укоризне,
но все одно. Ты не спеши судить
не разобрав, зачем все так случилось.
Теперь я загодя пытаюсь остудить
в дальнейшем сроке лишнюю немилость
что так иль иначе но, верно, что случится
когда в рассказе прозвучит о главном.
Ведь как укроешь то, что от волчицы,
пусть даже в слога переходе плавном.

Жила в посаде нашем с малолетства
рожденная от странностей людских,
сиротка девица. Несла увечья с детства.
В лишениях всех малостей мирских,
ни злобности, ни зависть не приветя,
старалась, как могла хранить очаг.
И хоть одна на всем, на белом свете,
а жизнь порой, что тот сырой овраг,
была всегда приветна да сердечна
ко всем и вся, кто шел со стороны.
Не новью толк, что жизнь порой калечит,
кто в доброте да в истинном честны.
Уж двадцать с лишним весен отшумели
от той поры, где девица рождалась.
Сменялись дни. Все жили, как умели.
И вот, средь осени селение дождалась,
того, что может и не ждало вовсе.
Но, по заре, на дальних переходах
сквозь утренних туманов стынь да проседь,
явленьем мерного неспешного похода,
дружины ратников с усталым воеводой,
как молвил старый шорник, не спросясь,
по тропам сплошь размытым непогодой
явились в град. Посадские, крестясь,
взирали молча на рядов движенье,
внимая храпу взнузданных коней.
Дворовый пес, почти что одолженьем,
брехал вослед. Два старца в стороне
рядили тихо о доспехах, сбруе….
Лишь староста в усердье хмурил бровь.
Ведь ведомо, коль воинство пирует
встав на постой, то может даже кровь
пролиться от потех иных буянов.
И тут уж, жди разборов да судов.
О норове крутом, без меры рьяном,
свежа молва во множествах голов.
Однако беспокойства все в напрасном
остались тотчас, как с коня сошел
высокий воин в облаченье красном.
Лишь к старосте мирскому подошел
сей славный муж, и тут же молвив слово.
Про то, что воинство, спеша в далекий путь,
желает лишь до скудости простого:
поесть, попить, да ночку отдохнуть.
Чтоб, значит завтра, в первый луч рассветный
проститься, на дорожку помолившись.
И говор молодца, достойный да приветный,
в душе у старосты элейностью разлившись,
прогнал все страхи прочь. Сошлись в согласье.
Дружина, рассупонивши коней,
неспешно разбрелась и, в одночасье
всё виделось, как было в прошлом дне.

У калечной девицы, так случилось,
сам воевода приобрел постой.
По большей части тишиной сочилось
движенье времени в той комнатке простой,
где девица с рожденья проживала.
Народец наш, хоть и открыт в общеньях,
но в гости хаживать без дела не спешит.
Засим и тишь сквозила в помещеньях,
где скромный быт покойностью подшит.
Что там, да как, меж постояльцем бравым
да калечной хозяйкой закрутилось,
не может знать никто. И люди правы:
чужая жизнь – потемки. Сделай милость,
не спрашивай о том, чего не знаю.
А знаю лишь, что наступившим днем,
хоть разыгралась непогода злая,
влекомый в дали вороным конем,
тот воевода отбыл восвояси.
С дружиной ратною да с песней на устах.
Но стал по времени итог приходов ясен
для всякого, кто слушать не устал.
Рассказывала баба, что в соседстве
от дома девицы в степенстве проживала,
каким приметным в действии посредством
в дорогу витязя хозяйка провожала.
Мол, наперво, в подворье у колодца
обмыла молодца студеною водицей.
Соседка статуей застыла у оконца,
когда рукой, что раненая птица,
сиротка, вдруг, над витязя главою
как переломанным крылом затрепетала.
Да словом, равным песне, но не вою,
читать от неизвестных сказов стала.
Затем в рубаху тканную лишь ею,
стоящего в смиренье обрядила.
Быть может, я незнанье отогрею,
коль подскажу, что девица рядила
обрядность, что давно уж позабыта,
хоть в дне вчерашнем, хоть и нынче тоже.
Нарочно правда в дальний холм зарыта.
И кто не сведущ, тот прознать не сможет.
Обрядность эта – обережный круг.
Тебе, дружок, и слышать не судилось?
Ведь ты же мыслишь про своих подруг
лишь только, чтоб утехой все сулилось.
Другой вопрос – откуда знать смогла
сиротка об обычаях забытых?
Про местных я б нисколько не солгал,
когда б сказал, что и черед событий
от дел-то нынешних не сильно их тревожит.
А помнить что о прошлом, и подавно….
Найдутся те, кто и вовек не сложит
о роде память правильно да равно.
Однако знаньем девица владела,
про ту премудрость, что защиты клала
средь избранных для воинского дела.
Защита та, сквозь дол, леса да скалы,
летела вдаль, а срок да расстоянья
препоной не были на добром ей пути.
И горесть от разлук да расставанья
была для тех, кто порешил идти,
не так горька. К рассказам возвратившись
скажу одно, соседка, что видала,
была из сплетниц. В миг поворотившись,
что не дослушала, то просто угадала,
но в тот же час, всем встречным, поперечным
без удержу шептала день за днем,
под знаками секретов злые речи.
Что, мол, де, пусть, хоть всё сгорит огнем,
но знает точно, что сиротка – ведьма.
Что нет сомнений в этом никаких.
Что без стеснений бесы пялят бельма
из-за кустов под вечер у реки,
когда сиротка балует купаньем,
нагая да с распущенной косой.
А водяной, что рыба на кукане,
кропит смиренно стан ее росой.
Уж все ль поверили, наверно я не знаю.
Но стали чаще больше стороною
обхаживать и домик, и сараи,
посадские людишки. Страхи ноют,
когда не ведаешь, чего же в самом деле.
А так, подальше. Христа ради, от беды.
Кто знает что там, в калечном-то теле?
А может…, в правду, бесы у воды
и бельма пялят, и лешак меж ними
главенствует, в недобром упражняясь.
Нашлют чего…. И кто же порчу снимет?
От мыслей страшных потом увлажняясь,
иной посадский крестится усердно,
да свечки в храме под иконы ставит.
А время катится, и вот уж в небе сером
от солнца луч тепла начала славит.

О сроках, нынче, тоже умолчу.
Уж сколько минуло, для сказа не подспорье.
Неспешен ход времен, седой ворчун.
Сменялись радости сует порой, на горе.
От всяких дел, чтоб воротили нос,
такого не сыскать. Всё — чин по чину.
В один из дней, когда уж под откос
скатилось солнышко, и свет почти что сгинул,
усталый нарочный заночевал в посаде.
Да в час, когда трапезничать изволил,
блаженствуя в обеденной усладе,
о всяком разном без причин глаголил.
Но вдруг в просторной зале на пороге
бесшумной тенью, будто марь с болот,
возникла девица сиротка. Всякий вздрогнет
когда негаданно вершится поворот.
И нарочный невольно содрогнулся,
завидев деву у двери застывшей.
Остыл чуть-чуть, в поклон слегка согнулся,
из-за стола зачем-то быстро вышел,
да тут же, и изрек. Мол, знает верно
зачем пришедшая явилась в дом незваной.
Что больно несть известье, коли скверно….
Ведь злая весть, что грохот барабанный.
Промолвил: «Воевода, свет-девица,
в степях далеких басурманских злых
от травленой стрелы, что черной птицы,
в прискорбии но, вечным сном затих».

Молчала дева. Дух морозный, колкий,
струился по светлице странной данью.
С околиц дальних, вдруг завыли волки,
как будто вторя горькому свиданью.
Ступила прочь, не молвив ни словечка
сиротка-девица. Но вставши в тот же миг,
сменила ход в тот край, где встала печка
и без затей, без всяких там интриг,
схвативши нож, рубила косу тут же.
А ты, мой друг, не понял ничего?
Не мудрено. Ведь, всяк в незнанье тужит
да глупый домысел роится у него,
что, может дева по уму ослабла.
Иль дальше горше, разъярилась жарко.
Мол, женский пол всегда считался слабым.
Ну, а коса…? Взрастет, рубить не жалко.
Уж думай, как рассудится по знанью,
а я скажу, как есть на самом деле.
Но только прежде повернусь к сказанью,
чтоб в край испить от горькой сказки зелье.
С тех пор с сироткой не встречался боле
никто из местных. А уж пришлый, паче.
Ходили слухи, что по доброй воле,
без жалостных стенаний, горьких плачей,
сиротка распрощалась с бренной жизнью,
ступив на тонкий лед речного плеса.
Никто не ставил свеч, ни правил тризны,
и не искал ответы на вопросы.
Но с той поры над дальними горами,
в ночной тиши под пологом небес,
неведомыми странными хорами
надрывный возглас оглашал окрест.
Седой старик, что бросил счет вести
своим годам, не то, чтоб честь чужие,
не ведаю, с каких щедрот вестим,
но молвил истинно: что раньше люди жили
которые к истокам припадали.
Вкушали соль от знаний дивных, вещих.
Их мудрецы ответ бы верный дали,
что крик ночной не просто знак зловещий.
Что все, что сложено в земном чертоге небом
имеет срок начал и завершений.
Зерно венчает год горячим хлебом,
а дел черед — наградой да прощеньем.
Но есть и кары по иным заслугам.
И в тех решеньях человек не волен.
Там придано решать небесным слугам
удел страданий в человечьей доле.

И тут, со вздохом, старец возвестил,
внимая звуку в тишине прохладной:
«Так плачут Карны, не жалея сил….
Над мертвым телом да судьбой неладной.
Страдалицы виновны лишь в одном,
что обережный круг не удержали
над славным мужем. Дальнем иль родном,
не важным делом. Коли враг ужалил
на бранном поле витязя до смерти,
в том виделась вина лишь девы вещей.
И воля ваша, верьте, иль не верьте,
но так сказанье в твердом слове рещет.
И в тот же час, как обережный круг
ударит оземь, тут и жди расплаты.
Все красны девицы из избранных подруг
становятся безмолвны да крылаты.
Безмолвны лишь на слове человечьем,
и обращенные навек в ночные птицы.
Начертан рок им, чтоб в скитанье вечном,
смешав в едино — стон да крик орлицы,
печали повесть над горами править,
да упреждать от памяти о правде:
что есть по жизни, что нельзя исправить.
И там, лишь боль утраты в злой награде».

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 31. Ежедневно 4 )

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.