Вокзальный сказ

900761_22

Рассказам тем, свидетелем невольным
пришлось мне быть в одном из дальних мест.
В названьях точных нет особой роли.
Чтоб верно знать, как нарекли окрест,
причин не сыщется. Таких краев не счесть.
И в каждом есть: и тайна, и премудрость.
О странных действах там толкуют весть
лишь в полушепот. Презирая трубность,
всё призывают сохранять молчанье.
Мол, Бог спаси! Мол, никому, нигде….
Испросят клятвенно исполнить обещанье,
что и под пытками ответность не грядет.
Но тут же, новому, уставшему от скуки,
всё сызнова расскажут в упоенье.
Под те же уверенья да поруки.
При тех словах, и в том же настроенье.

Да, Бог с ним! Об услышанном уж срок….
Один беспутный, средь вокзальной залы
бубнил тот сказ, что школярам урок
учитель строгий. Поезд запоздалый
служил причиной для иных задержек.
Засим, и коротали в разговорах.
Быть может, и не стал бы слушать прежде.
Уж больно много было в слове спора.
Но ожиданья, все свели на нет.
И пусть рассказ блудлив, но, интересен,
Уж кто прознал, со скуки не уснет.
Поди, почище всяких звонких песен.
По возрасту, рассказчик был не молод.
Сказалась жизнь: во взоре, да морщиной.
Видать сполна отведал нужд, и голод
не раз бывал от тяготы причиной.
Он на скамью присел почти, что с краю,
да, вроде между делом и завел.
Слова без перерывов с уст слетают.
Хоть поглядеть, сказитель худ да квел:

(рассказчик)
Зима в тот год случилась крепче прежней.
Метель да вьюги расстарались в поле.
Мороз — не брат. Вовсю кряхтит валежник,
да злым гостинцем ветры громко спорят.
В снега упрятан дальний тракт проезжий.
На звоннице лишь холод в звонарях.
В пустой трактир не кажет нос заезжий.
И местный не спешит пополнить ряд.
А, и к обедне, в храм идут не густо.
Лишь две старухи да кривой солдатик.
«Зима злодейка. Чтоб ей было пусто!»
Бранился люд, возлегши на полатях.

Однако, как-то днем, все ближе к ночи,
как вроде поутихло чуть в приволье.
Быть может, кем-то послан в деле срочном,
а может, и в своей же доброй воле,
но только вдруг явился в наш посад,
незваным гостем, странник незнакомый.
Ни разобрать. Хоть, то спешил назад,
в обратный путь, к крыльцу родного дома,
иль может в даль, свою дорогу правил?
Но, только, видом был совсем усталый.
С саней сошел. Кожух чуть-чуть поправил,
да вязаный добротно груз немалый
себе на плечи возложив неспешно.
Ступил к двери, ведущей в дом казенный,
и там исчез. Мы, подле, делом грешным,
ступая медленно метущею поземкой,
в тот час, с приятелем, по делу к лесу шли.
Приспело нам сходить капкан проверить.
Да, в аккурат к злосчастью подошли,
как гость с поклажей уходил за двери.
Эх! Нам, тишком бы мимо. Да видать,
уж так мы скроены, чтоб лезть везде да всюду:
«Чего там? Как? А ну, сюда подать!
Держи ответ всему честному люду».
Стоим с приятелем, да «варежки» разинув,
глядим вопросом. Будто ждем чего.
Вон, в прошлый год на барскую кузину
я так же пялился. Не делал ничего.
Она возьми, как тресни по затылку:
«Чего, дурак глядишь, как пес бродячий.
Одно в уме, мол, бабы, да бутылка…».
Выходит, стал виновный тем, что зрячий.
Да, Бог с ним! Там ведь баба, здесь мужик.
Глядишь, не станет без разбору в драки.
Мы ж не разбойники. А интерес к чужим
— чтоб враз пресечь, и пересуд, и враки,
когда, не дай-то Бог, коль что случится.
Нет, мне кликушество совсем не по нутру.
Но, кто в ответе сможет поручиться,
что от напастей ждать — напрасен труд?
Ну вот.
Стояли мы, не так, чтоб долго очень.
В такой мороз стоять без меры, глупо.
С морозцем спорить не достанет мочи,
хоть вырядись за раз, и в два тулупа.
Вдруг, двери настежь. А в дверях – чужак.
Уж тут и разглядели всё, как должно.
Кожух распахнут. Хром сапог, пиджак.
А сбоку, не поверишь, сабля в ножнах.
И сам весь ладный. Прямо, как с картин,
что в барских-то хоромах всё по стенам.
Ни дать, ни взять, приметный господин.
Но тут восторгам вмиг пришел на смену
невольный страх, да оторопь немая.
Чужак-то без лица. Ну, в смысле, маска.
Уж что в причинах там, и сам не знаю,
но, что — не чистым, черная раскраска
от тех защит, уж это, верным делом.
С чего бы прятать, коль светло да справно?
То зверь от дикости хоронит лик да тело.
А человек, лишь, коль лицо бесславно,
хоть от проказы, хоть и от уродства,
что от рождений всяко безобразят.
Но тут, видать, чужак хоронит сходства.
Чтоб, значит, не прознали в всяком разе.

А тут и глас: — Поди сюда, острожник,
— и тычет пальцем прямо мне на грудь:
— Бери-ка кладь. Но действуй осторожно.
Дружка, дружка, с собою не забудь…».
С чего бы вдруг острожником прозвал-то?
Бог миловал. Я, в каторгах не значусь.
В нужде своей велит пришелец знатно.
Не мнит и помысла, что я, вдруг заартачусь.
Ступил покорно. Но вздохнул при этом.
Мой сотоварищ, между делом, тоже.
Чего уж спорить, дело ведь не летом.
Опять же…. Коль нужда, как не поможешь.
Взвалил в сердцах по тяжести немалый
не то чувал, не то большой мешок.
Нет, для мешка, в объемах небывалый
сей клади вид. И тут ещё, душок.
Да не душок, а добрый дух струился
приятных запахов, который и не раз,
от девиц барских частым сроком лился,
да вместе с видами туманил другам глаз.

Несу. Молчу. Не дай-то Бог, спросить.
Уж ведомо: за спрос, не оберешься….
А груз-то, что…. Не привыкать носить.
Ведь разве вспомнишь или разберешься
чего да сколь по жизни нес на шее.
Простому люду тяжкий груз потехой.
Хоть баре не щедры на подношенья,
нам, от трудов, привычно чтить утехой.
Вот только вдруг, в чувале стон раздался,
как кладь я бережно на лавки уложил.
В мозгах за миг такой вертеп создался,
что я, с испугу, чуть не заблажил.
И тут чужак: — Поосторожней, дурень!
Уж сказывал…. Плебейское отродье.
Озлился незнакомец гневной бурей.
От бранных слов, без удержу городит.
А я уж, и земли в ногах не чую.
Ведь это ж нужно, чтоб со мной стряслось.
И мысль про стон, что тень, в мозгу кочует.
И сердце вдруг пожаром занялось
от непонятностей да всяческой догадки,
что, не от блажи маска на пришельце.
Сих дел черед не схож с игрою в прятки.
А спех, а стон…? Занятненькое дельце.
Хоть верен толк – «не твоего ума…»,
но, интерес от этого не меньше.
Сквозь страхов да предчувствия туман,
я будто в дебрях заблудивший леший,
брожу в вопросах. Правда, всё молчком.
Гляжу. И сотоварищ в страхе белый.
По жилам кровь, не бегом, но, скачком.
Спина, от пота, холодом взопрела.
А тут ещё, монахи на пороге.
Числом немалым. Будто сход к молитвам.
Во взорах хмурость. И в плече не дрогнет.
Цветами ладана по комнате разлита
привычность запахов затворного чертога.
Бескровность лиц, от жизни монастырской.
Ступил игумен. Кладь рукой потрогал.
И молвил слово. Голос богатырский
остаток всех надежд из сердца стер:
«Про этих, как…. В свидетели, иль, в тлен?
А взор смурной, что меч иль нож, востер.
Стою. Но жив, лишь дрожью от колен.
— Пускай живут, — решился вдруг чужак.
— Начнут болтать…, навеки онемеют.
Вот, так дела. Выходит, что, за так,
кто там не попадя играться жизнью смеет.
Как уходили прочь с дружком из дома,
рассказ короткий. Дух перевели,
когда вконец свой верх взяла истома.
Мы, почитай, за пару верст брели,
от места, где случилась встреча с гостем.
От тел, не то, чтоб дух, но, пар валил.
По бороде катились капли гроздью.
Как будто кто, на нас ведро пролил.
Лишь только отдышавшись, поклялись:
нигде и никому…. Хоть, в пол словечка.
Уж ближе к ночи к дому добрались,
да затаились ни на день на печках.

Немалым минуло. Пополз народом слух.
Мол, де, за монастырские ворота
схоронен тайно правды вещей дух.
Что кельи нынче, будто околоток.
Лишь потому, что, коль прознает всякий,
что есть от истин лучезарный свет,
то, в тот же час терпение иссякнет,
и люд захочет испросить ответ
со всех, кто нынче заправляет миром.
И тут, держись, пускай ты даже царь.
В ком грех силен, то, хоть прикинься сирым,
пред ликом правды, обратишься в гарь.
Засим и спрятали от глаз, в уединенье.
В железной клети охранив оконце.
Под строгий взор монашеского бденья,
да без надежд в свободе видеть солнце.

Что люд толкует, то, один рассказ.
Другой вопрос: а что ж, на самом деле,
за серость стен навек сокрыл от глаз
безликий пришлый? Минули недели.
За ними месяцы. И годы — не в задержке.
Но как-то раз, в разливы, по весне,
по вешнему распутью, на тележке,
прижавшись от прохлады потесней,
явились в городок две старых девы.
Из благородных. Виды, в том порукой.
На пальцах той, что восседала слева,
перстней не счесть. Да, и назвав старухой,
быть может, я слегка погорячился.
Скрывали лица шляпы да вуали.
От солнца красного слепящий свет лучился.
Засим, и разглядеть уж смог едва ли,
я в точностях, приехавших в посад.
Но сват жены, денщик при городничем,
мне сказывал, что будто слышал сам,
что титул прибывших, не малого величья.
Что будто след их, от родов боярских.
Да не простых, но, знатных на Руси….
Мол, девы прибывшие, прямо из коляски
в собрание визиты нанесли,
чтоб испросить соизволений местных
на посещенье монастырских стен.
Уж сколько слов прослышали нелесных
все те, кто был от власти наделен
в посадской думе, то, особый сказ.
Ты не гляди, что высшее сословье.
Ведь бранность, по примеру, как и сглаз
не чтит в чинах, чтоб объявиться в слове.
Ну, ладно. Проводили их к воротам.
Монахи приняли. Хоть спор и там возник.
Ведь каверза иного поворота
лежит в причине, что весь мир рознит
во взглядах на устои да обрядность.
Ведь монастырь мужской. А тут, княжны….
Монахи все же соблюли порядность.
Хулы от склок им вовсе не нужны.
Пустили, значит. Долог или краток
был срок задержки дев за врат запором,
но воротились. Да елейность паток
не тешила, ни слов черед, ни взоров.
Чтоб проклинали, стало б перебором.
Ругались крепко. Тут уж, что возьмешь.
Одно понятным в осмысленье скором:
они ведь, бабы. Разве их поймешь….

Потом опять, с горы спустились годы.
Сменился царь. Забрезжил новый век.
Прознали мы войну, и непогоды.
Но, как известно, крепок человек
в своей борьбе с бедою, да с напастью.
Всё выдюжит. Лишь только б знать ему,
что он защитой, пусть и малой частью
своей земле, детишкам. Что в дому,
который люди нарекли – отчизной,
есть спрос о нем. Потреба, так сказать.
Что, даже если смерть, то с доброй тризной,
Где тихим словом смогут рассказать
про жизнь его, и други, и соседи.
Что, помянут при случае как должно.
И пусть богатств не велико наследье,
он жил открыто, а не крался ложно.

Свернул с пути я. В дебри занесло.
Так вот, однажды, сторож из затвора,
за пьяным делом, где совсем снесло
некрепкий ум, промолвил без разбора.
Что, мол, де, ведомо ему о страшной тайне,
что местные церковники хранят.
Всё бился в грудь, и в возбужденье крайнем
поведал истины. Да плакал, говорят,
как вспоминал об узниках, что в келью
посажены на вечности веков.
Всяк новый раз, прикладываясь к зелью,
твердил, что день у пленников таков,
что жизнь монахов, по сравненьям, сон
о райских кущах. Или, что-то вроде.
Что всякий раз из келий слышен стон,
когда игумен лично в них заходит.
Монахи шепчутся, да тупят взоры мигом,
когда лишь раз за месяц, в белый свет
выводят девиц в зал с молельной книгой.
Да требуют от узников ответ,
в котором те, покаявшись смиренно,
отринут некий вздор о притязаньях.
Мол, в отреченье лишь самозабвенном
попустят им жестокость наказанья.
Но девы – непреклонны, да горды.
И стоя перед ликами святыми,
сквозь сумрак залы и лампадный дым
в усердье вторят собственное имя.
Но имя, братцы, я вам — не скажу.
Не ровен час, доносчики меж вами.
Вот, разве что, догадку укажу.
Попробуйте меж мыслью да словами
сыскать порядок. Первые они.
А в чем, да как…, уж это довершайте.
Своим умом. В страданьях, не одни
влачат забвение. Все, теперь, решайте….
Вон, вроде паровоз прибытье славит
гудком да выбросом скопившихся паров.
Он в нашей встрече окончаньем ставит.
От вымыслов людских черед даров.
Не поминайте лихом, коль чего….
Да не судите строго, коль в ответах
не сыщете понятия того,
о ком я нынче, не спеша, поведал.

Пропал рассказчик в суете вокзала.
И я, с отъездом мешкать не решился.
Пусть время сроками меня не урезало,
я напрочь вдруг желания лишился
торчать с бесцельным видом на перроне.
Засим, и поспешил садиться в поезд.
Всегда любил, вагон лишь только тронет,
прильнув к окошку в неудобной позе,
взирать на лица тех, кто провожает.
Узреть в глазах печали расставаний.
Услышать крики тех, кто уезжает.
И мыслить о преддверье расстояний.
Рассказчик? Правда, вымыслы, потеха?
Кто знает, друг мой, как на самом деле….
Куда и с кем, рассказчик тот уехал.
Да в чье же ухо, нынче, сказ свой селит?
Одно наверно. В каждой новой сказке
от правды доля прибывает вечно.
И жажда слушать, уж совсем не праздным
прибудет в нас. Но…, это спор, конечно.

© Владимир Дмитриев

(Визитов на страницу 61. Ежедневно 1 )

Добавить комментарий